Он не должен знать.
Марина стояла у подъезда старой пятиэтажки и никак не могла решиться нажать на кнопку домофона. В кармане пальто лежала мятая бумажка с адресом, который она выведала через общих знакомых. Двенадцать лет…
личная история
Лучше бы я сделала аборт, как мать предала дочь.
Марина стояла у окна своей новой квартиры и смотрела на припорошенный первым снегом двор. Декабрьские сумерки окутывали город, а в окнах соседних домов уже зажигались огни. Где-то там, в одном из таких же окон, сидела её мать – женщина, которая всю жизнь считала дочь своим главным разочарованием.
Бабушкина квартира стала яблоком раздора.
– Маш, ну скажи честно, зачем тебе это надо? – Андрей устало потёр виски, глядя на жену, которая в очередной раз перебирала документы на кухонном столе. – Третий час ночи, завтра на работу, а ты всё с этими бумагами возишься. Марина подняла голову, и в её глазах блеснули слёзы: – А что мне делать?
Ты не такая, как кажешься.
Маргарита Львовна поправила жемчужное колье и в последний раз проверила макияж в зеркале заднего вида. Через пять минут начнётся спектакль, в котором она играет главную роль уже семнадцать лет. — Маргарита Львовна, мы прибыли, — водитель открыл дверь «Мерседеса».
Я заберу внучку через суд, свекровь подала иск.
— Я заберу внучку через суд! — Валентина Петровна протянула мне документы дрожащей рукой. — Ты не справляешься, Маша. Настя заслуживает лучшего. В глазах свекрови мелькнула не злость, а что-то похожее на отчаяние.
Сестра-близнец
– Мам ты опять эти альбомы достала? – Сколько можно прошлое ворошить? Валентина Павловна медленно подняла голову. Её покрасневшие глаза блестели от слез. – Это всё, что у меня от твоего отца осталось. И от сестры твоей…
Мама, не пускай её в дом.
– Барончик, друг мой, – вздохнула женщина, выходя во двор с миской каши. – Остались мы с тобой вдвоём на всём белом свете. Пёс поднял морду, благодарно лизнул хозяйке руку и принялся за еду. Марии Николаевне исполнилось шестьдесят пять, но выглядела она