— Опять мимо просыпала? — раздался от двери недовольный, хриплый со сна голос.
Тетя Зина стояла на пороге кухни, плотно запахивая бордовый махровый халат. У нее было одутловатое лицо и вечно поджатые, тонкие губы. Она провела пальцем по столешнице, собрала несколько сухих овсяных хлопьев и демонстративно стряхнула их в раковину.
— Я вытру, — тихо сказала Даша, монотонно помешивая кашу.
— Вытрет она. Сахар не сыпь, Пашке опять диатез на щеках высыпет, замучаюсь мазью мазать. И вообще, ты сегодня после школы сразу домой. В садик за Ксюшкой сходишь, у меня смена в магазине до восьми, ревизия.
— У меня сегодня факультатив по химии в три… — начала было Даша.
— Какой еще факультатив? — Зинаида положила себе растворимый кофе из банки, раздраженно звякнув ложкой о фаянсовую чашку. — Я тебе русским языком говорю, мне на работу надо. Дядя Валера в ночь уходит. Кто за ребенком в садик пойдет? Пушкин? Химия ей. Ты в аттестат свой смотрела? Тебе хоть заучись, все равно после девятого в ПТУ пойдешь. Выше головы не прыгнешь.
Даша промолчала. Спорить было абсолютно бесполезно. Она выключила газ под кастрюлей, накрыла ее крышкой и пошла в коридор собирать рюкзак.
В прихожей было тесно от обуви и верхней одежды. С крючка тяжело свисала огромная, не по размеру длинная темно-синяя куртка. Это была куртка бабушки. Бабушки Нины не стало в марте — обширный инфаркт, скорая даже не успела довезти до двадцать третьей больницы. После похорон тетя Зина, родная сестра Дашиного покойного отца, быстро и по-деловому оформила опеку. «Не отдавать же девку в детдом, не чужие, кровь одна», — говорила она тогда соседкам на лавочке, утирая сухие глаза платочком.
Даша надела куртку, подвернула слишком длинные рукава.
— Ты капюшон надень, — бросила вслед Зинаида, проходя с чашкой в комнату. — А то опять простынешь, лекарства в аптеке сейчас как крыло от самолета стоят. Я на тебя не напасусь. Ты и так ешь за троих, вчера вон полбатона умяла.
Даша вышла в подъезд, она сбежала по выщербленным ступеням, вышла на серую улицу и глубоко вдохнула ледяной утренний воздух. Только здесь, по дороге в школу мимо супермаркета «Кировский» и бесконечных панельных пятиэтажек, она могла дышать свободно и ни от кого не прятать глаза.
Школа отвлекала. На уроках Даша просто растворялась в формулах, правилах и датах, сливалась с гудящей массой учеников восьмого «Б». Одноклассники ее не травили, но и не дружили с ней. У них были свои проблемы, новые кроссовки, обсуждение видеороликов и планы на выходные. У Даши планов не было. В столовой на большой перемене она покупала пустой чай за пятнадцать рублей и садилась в угол, стараясь не смотреть на свежие сосиски в тесте, которые разлетались с прилавка. Карманных денег у нее не было.
После уроков, как и было велено, она забрала пятилетнюю Ксюшу из садика. Ксюша была девочкой капризной, всю дорогу до дома ныла, что хочет шоколадное яйцо, а дома, не помыв руки, с порога полезла в холодильник. Затем из школы вернулся первоклассник Паша, бросил рюкзак и молча уселся за компьютер в зале.
Даша вымыла полы в коридоре, где натоптали дети, разогрела им вчерашний суп, заставила поесть, помыла посуду губкой, которая давно просилась в мусорное ведро. К семи вечера, когда за окном уже сгустилась непроглядная осенняя темень, она села за кухонный стол делать уроки, отодвинув в сторону банку с солью.
В замке повернулся ключ. Вернулась Зинаида. Она шумно разделась, сбросила сапоги и прошла на кухню с телефоном, прижатым плечом к уху.
— Да, да, я понимаю, — говорила тетя Зина в трубку медово-деловым тоном, каким никогда, ни при каких обстоятельствах не разговаривала с домашними. — Марина, ну мы же договаривались. Двадцать восемь тысяч плюс коммуналка по счетчикам. На Ботанике сейчас дешевле не найдете, там до метро десять минут пешком. И ремонт свежий, мама моя там все под себя делала, обои дорогие. Квартира чистенькая, аура хорошая.
Даша замерла с синей ручкой над тетрадью по геометрии. Речь шла о бабушкиной квартире на улице Крестинского. Это была уютная однокомнатная квартира, которая по завещанию полностью перешла Даше. Зинаида еще в апреле, через месяц после похорон, вывезла оттуда телевизор, микроволновку и новые шторы, а ключи повесила на гвоздик в своей прихожей. Даше она тогда строго сказала: «Пусть стоит закрытая до твоего совершеннолетия. Нам за нее еще коммуналку платить каждый месяц из своего кармана, одни убытки от твоего наследства».
— Нет, залог за последний месяц обязательно, мы так не договаривались, — продолжала Зинаида, доставая из шуршащего пакета батон и палку дешевой вареной колбасы. — Переводите на карту по номеру телефона, Сбербанк. Да, на мое имя. Всё, жду перевод.
Она сбросила вызов, бросила телефон на стол и удовлетворенно вздохнула. Затем заметила внимательный взгляд Даши.
— Чего уставилась? Уроки сделала?
— Тетя Зина, — Даша сглотнула подступивший к горлу сухой комок. — Вы сдали бабушкину квартиру?
Лицо Зинаиды мгновенно окаменело, покрылось некрасивыми красными пятнами.
— А тебе какое дело? — резко и грубо ответила она, хлопнув дверцей холодильника. — Ты что, прокурор, чтобы мне допросы тут устраивать?
— Это моя квартира. Бабушка мне ее оставила. Вы говорили, она пустая стоит.
— Твоя она будет, когда тебе восемнадцать стукнет и паспорт поменяешь! А пока ты малолетка, и я за тебя отвечаю! — голос Зинаиды сорвался на визгливый крик. — Ты вообще знаешь, сколько на тебя уходит? Вода, свет, еда! Ты думаешь, мне твое пособие опекунское сильно погоду делает? Там слезы одни, четырнадцать тысяч! На них даже прокормить тебя невозможно, не то что одеть! А за ту квартиру коммуналку кто платит? Пушкин?!
— Я куртку бабушкину донашиваю, — тихо, но твердо сказала Даша, глядя прямо в бегающие глаза тетки. — А деньги за аренду, двадцать восемь тысяч… это же много.
— Ах ты дрянь неблагодарная! — Зинаида шагнула к столу, нависнув над девочкой. — Я ее от детдома спасла, в нормальную семью взяла, а она мне копейки считает! Да ты там сгнила бы, в казенном доме, по струнке бы ходила! Пошла вон отсюда, чтобы я тебя не видела! Иди к Пашке в комнату, пыль вытирай везде, раз уроки сделала. Быстро!
Даша молча встала, забрала тетрадь, пенал и вышла. Сердце колотилось так сильно, что отдавало глухими ударами в ушах. Она точно знала, что тетя Зина лжет. Даша почти ничего не просила, ела то же скромное меню, что и все, новых вещей ей не покупали с прошлой зимы. А двадцать восемь тысяч каждый месяц за аренду плюс опекунское пособие — это больше сорока тысяч. Куда уходили эти деньги, Даша прекрасно видела: у дяди Валеры недавно появилась подержанная, но вполне бодрая иномарка, а Зинаида на прошлой неделе пришла с работы с новыми золотыми сережками.
В субботу утром в дверь позвонили. Зинаида еще спала, дядя Валера отсыпался после ночной смены. Даша, уже успевшая помыть посуду после завтрака детей, пошла открывать.
На пороге стояла Анна Петровна — бывшая коллега бабушки Нины. Они вместе проработали тридцать лет на заводе РТИ в бухгалтерии. Анна Петровна была женщиной строгой, прямой, с короткой седой стрижкой и очень внимательными, цепкими глазами за толстыми стеклами очков.
— Здравствуй, Дашенька, — сказала она, проходя в прихожую и ставя на пол объемный картонный пакет. — А я вот мимо шла, дай, думаю, зайду. Я тебе сапоги купила зимние, дутики. Увидела тебя в четверг на остановке — ты ж в кроссовках летних стоишь, а уже минус два на дворе.
На шум в коридор вышла растрепанная Зинаида. Увидев Анну Петровну, она на секунду замерла, а затем натянула на лицо дежурную, фальшивую улыбку:
— Ой, Анна Петровна, здравствуйте. Что ж вы без предупреждения? А мы тут по-домашнему…
— Вижу, что по-домашнему, — холодно и размеренно отозвалась гостья, оглядывая Дашину выцветшую футболку, которая явно была ей мала, и стоптанные резиновые тапки. — Зинаида, а мы можем поговорить? Наедине.
— Даша, иди к детям, поиграй с ними, — процедила Зинаида сквозь зубы.
Даша ушла в комнату к брату и сестре, но старую деревянную дверь плотно прикрывать не стала. Голоса на кухне сначала были приглушенными, сопровождались шипением закипающего чайника, потом зазвучали громче.
— Зинаида, я женщина прямая, ты меня знаешь, — говорила Анна Петровна. — Нина мне перед смертью все уши прожужжала: «Квартиру на Ботанике Дашеньке оставлю, будет у девочки свой старт в жизни, свой угол». Я знаю, что ты эту квартиру сдаешь чужим людям. Соседка оттуда мне вчера звонила, видела там квартирантов с вещами.
— И что с того? — голос тети Зины мгновенно потерял медовые нотки и стал агрессивным. — Сдаю! И имею полное право! Я законный опекун!
— Опекун ты, да только по закону, — Анна Петровна сделала паузу, словно печатая шаг, — по тридцать седьмой статье Гражданского кодекса, ты не имеешь права сдавать недвижимость подопечной без предварительного разрешения органов опеки. А деньги от сдачи должны поступать не на твою личную карточку, а на специальный номинальный счет ребенка. Банк просто так с него деньги не даст снять. Ты счет открыла? Опеку уведомила договором?
Повисла тяжелая, густая пауза. Слышно было, как монотонно капает вода из неплотно закрытого крана в раковину.
— Вы мне тут проверки не устраивайте! Нашлись тут, контролеры! — наконец взорвалась Зинаида. — Я ребенка воспитываю! Я ее кормлю, пою! Вы знаете, какие сейчас цены в магазинах? Десяток яиц — под сотню! А за коммуналку сколько квитанции приходят? Я эти деньги на семью трачу, на нее в том числе!
— На нее? — Анна Петровна недобро усмехнулась. — Я прекрасно вижу, как ты на нее тратишь. Девочка спит на кухне на сломанном кресле, сквозняком тянет так, что у меня ноги замерзли. В куртке Нининой ходит, в которой Нина еще на дачу картошку копать ездила. Зинаида, я в понедельник иду в опеку Орджоникидзевского района. И в прокуратуру. И пишу официальное заявление с просьбой проверить жилищные условия и целевое расходование средств сироты.
— Да пошли вы со своими заявлениями! — заорала Зинаида. — Идите, жалуйтесь! Я вообще от нее откажусь! Пусть забирают в детдом!
Хлопнула входная дверь. Анна Петровна ушла, оставив на пуфике пакет с новыми сапогами.
Весь следующий день дома стояла невыносимая, душная атмосфера. Зинаида металась по квартире, срывая зло на всех. Она звонила каким-то знакомым, пыталась узнать, как быстро можно оформить задним числом договор аренды, ругалась с мужем, который меланхолично смотрел новости по телевизору и советовал «не кипишевать раньше времени».
К вечеру воскресенья ее ярость полностью сфокусировалась на Даше.
— Это ты ей настучала! — кричала она, нависая над девочкой в коридоре. — Ты, змея подколодная! Я тебя приютила, от детдома отмазала, а ты за моей спиной сплетни собираешь!
— Я ничего никому не говорила, — Даша стояла, прижавшись спиной к виниловым обоям. Ей было страшно от перекошенного лица тетки, но внутри что-то окончательно замерзло и окаменело.
— Врешь! Бери ведро и тряпку. Иди мой окна во всей квартире. Расселась тут барыней.
— Тетя Зина, на улице минус, темно уже. Какие окна?
— Такие! Пока не вымоешь до блеска, спать не ляжешь! Будешь отрабатывать то, что жрешь за моим столом!
Даша посмотрела на Зинаиду. На ее красное от злости лицо, на халат с оторванной пуговицей, на дядю Валеру, который сделал телевизор погромче, чтобы не слышать скандала. И вдруг кристально ясно поняла, что больше так не может. Она не прислуга. И она совершенно не виновата в том, что у тети Зины не хватает денег на ее собственные амбиции и золотые серьги.
Даша спокойно развернулась, прошла на кухню, достала из-под кресла старую спортивную сумку — ту самую, с которой полгода назад переехала сюда после похорон.
— Ты что делаешь? — опешила Зинаида, идя за ней следом.
— Собираю вещи, — ровным, чужим голосом ответила Даша, складывая в сумку учебники, несколько футболок, расческу и белье. — Вы сами сказали Анне Петровне, что откажетесь от меня. Я облегчаю вам задачу.
— Да кому ты там нужна, в детдоме! Тебя там быстро обломают! Будешь по струнке ходить, старшим носки стирать! — голос Зинаиды дрогнул, в нем появился страх — она поняла, что теряет контроль над ситуацией и источником дохода.
Даша ничего не ответила. Она молча застегнула заедающую молнию на сумке, надела бабушкину огромную куртку, взяла новые дутики, которые принесла Анна Петровна, и села на пуфик в прихожей.
— Ну и сиди! — рявкнула Зинаида, с силой хлопнув дверью своей комнаты. — Посмотрим, куда ты на ночь глядя пойдешь!
Даша никуда не пошла. Она просидела в прихожей до утра, прислонив голову к обивке входной двери. Она не плакала. Слез почему-то не было, осталась только звенящая пустота. Она просто ждала.
В понедельник Даша не пошла в школу. В десять утра в дверь настойчиво позвонили.
Зинаида, которая взяла отгул за свой счет, чтобы ехать «решать дела с квартирантами», пошла открывать в полной уверенности, что это соседка снизу пришла ругаться из-за шума.
На пороге стояла Анна Петровна, а с ней — две женщины со строгими лицами и папками-планшетами. Одна постарше, с усталым, но профессионально-цепким взглядом, вторая — молодая, в строгом пальто.
— Здравствуйте. Органы опеки и попечительства Орджоникидзевского района, — сказала женщина постарше, раскрывая красное удостоверение. — Инспектор Ковалева. Поступил официальный сигнал от прокуратуры о ненадлежащем исполнении обязанностей опекуна и нецелевом использовании имущества несовершеннолетней. Проводим проверку жилищно-бытовых условий.
Зинаида побледнела так, что стали видны пигментные пятна на щеках. Вся ее кухонная наглость куда-то разом испарилась, плечи опустились.
— Проходите… — пробормотала она, пятясь в коридор.
Ковалева прошла на кухню, даже не разуваясь. Окинула опытным взглядом раскладное кресло у балконной двери, стопку учебников на подоконнике.
— Это спальное место подопечной? — сухо спросила она, кивая на кресло.
— У нас двушка… места мало… дети маленькие, — залепетала Зинаида, заламывая руки.
— По санитарным нормам у подопечного должно быть отдельное комфортное спальное место и оборудованное место для занятий. А здесь балкон, сквозняк. — Инспектор повернулась к Даше, которая так и сидела на пуфике с сумкой. — Здравствуй, Даша. Меня зовут Елена Викторовна. Скажи мне честно, у тебя есть своя комната? Тебе покупали одежду, обувь за последние полгода?
Даша посмотрела на тетю Зину, которая делала страшные, умоляющие глаза за спиной инспектора. Затем перевела взгляд на Анну Петровну. Та ободряюще и едва заметно кивнула.
— Нет, — тихо, но четко ответила Даша. — Я сплю здесь, на кухне. Одежду мне не покупали. Я донашиваю куртку бабушки.
— Ясно, — Ковалева сделала пометку в бланке Акта обследования. Затем она достала из папки распечатку. — Зинаида Михайловна, у нас есть данные, что квартира на улице Крестинского, принадлежащая несовершеннолетней, сдается внаем с апреля этого года. Разрешения от органов опеки вы не запрашивали и не получали. Договор аренды не регистрировали. Номинальный счет на имя подопечной в банке пуст — на него поступает только государственное пособие, которое вы ежемесячно снимаете в полном объеме. Куда идут средства от аренды квартиры? Это прямое нарушение закона.
— Я… мы… на еду… ремонт хотели сделать… машину чинили… — Зинаида начала заикаться, комкая край халата. — Да я от нее вообще отказываюсь! Сил моих нет с ней воевать! Забирайте! Я не справляюсь!
— Напишете заявление об освобождении от обязанностей опекуна, — без единой эмоции произнесла Ковалева, привыкшая к таким истерикам. — Но за незаконную сдачу жилья и растрату имущества подопечной вам придется ответить. Материалы будут переданы в прокуратуру. Даша, бери вещи. Поедешь с нами.
— Она уже собрана, — подала голос Анна Петровна.
Даша взяла свою спортивную сумку. Она не стала прощаться ни с тетей Зиной, ни с вышедшим на шум заспанным дядей Валерой. Она просто шагнула из душной, квартиры в прохладный подъезд. И впервые за долгие месяцы почувствовала, как с груди свалился тяжелый бетонный блок.
Центр содействия семейному воспитанию — ЦССВ — находился на окраине города. Это не был классический пугающий детский дом из старых фильмов. Здание недавней постройки внутри было разделено на блоки-квартиры.
Дашу привели в «семью» — так здесь называлась воспитательная группа. В блоке было несколько просторных комнат, общая светлая кухня с современным гарнитуром, большой диван и телевизор в гостиной. Везде было чисто, пахло свежим ремонтом, хлоркой и творожной запеканкой из столовой.
Ее поселили в комнату на двоих. Вторая кровать принадлежала рыжеволосой девочке лет пятнадцати по имени Света, которая сидела на широком подоконнике и слушала музыку в беспроводных наушниках.
Воспитательница, полная женщина с усталым, но добрым лицом, выдала Даше комплект чистого, пахнущего прачечной постельного белья, два махровых полотенца и талончик на получение новой зимней куртки у кастелянши.
— Располагайся, Дашенька. Шкаф твой — правый. Ужин у нас в семь, потом свободное время. Никто тебя здесь не обидит, правила у нас строгие, но справедливые.
Дверь мягко закрылась. Даша положила сумку на стул. Подошла к своей кровати. Это была настоящая, нормальная кровать с ровным пружинным матрасом. Не узкое, скрипучее кресло на промерзшей кухне.
Света сняла один наушник и с интересом посмотрела на Дашу.
— Ты новенькая? За что сюда попала? Изъяли?
— Бабушка умерла. А опекунша… не сложилось, — коротко ответила Даша, раскладывая вещи на полке шкафа.
— Понятно. Возврат, значит. Бывает, — философски заметила Света, болтая ногой в полосатом носке. — Тут нормально, не дрейфь. Кормят пять раз, никто не орет просто так. Учиться только заставляют жестко, контроль оценок, но это переживем. А если будешь на кружки ходить, еще и в лагерь на море летом отправят от соцзащиты.
— Никто не заставляет мыть окна ночью? — спросила Даша, сама удивляясь тому, как буднично прозвучал ее вопрос.
Света искренне рассмеялась:
— Окна уборщица моет, тетя Галя, она никого к ним не подпустит. Мы только в своей комнате убираемся по графику дежурств. Ты, главное, свои вещи на мою половину стола не клади, и уживемся без проблем.
Даша кивнула. Она села на кровать, провела ладонью по жесткому, но идеально чистому покрывалу. За пластиковым окном мерно гудел вечерний Екатеринбург, светились огни высоток. Шел мелкий, косой снег с дождем, но в комнате было тепло — батареи жарили на полную мощность.
Даша достала из сумки учебник по химии, тетрадь и положила их на свой собственный, настоящий письменный стол. Здесь было тихо. И здесь никто не упрекал ее куском хлеба и не считал, сколько ложек сахара она положила в чай.
Она знала, что Анна Петровна обещала навещать ее по выходным. Знала, что бабушкина квартира, по словам инспектора Ковалевой, теперь будет официально опечатана или законно сдана через договор с опекой, с перечислением всех денег до копейки на ее личный счет до совершеннолетия. Закон есть закон.
Даша открыла тетрадь, посмотрела на недописанную формулу и впервые за полгода слабо улыбнулась. Жизнь не закончилась. Жизнь, кажется, только начинала приходить в норму.
