Что самое страшное в родительской любви? Нет, не гиперопека и не вседозволенность. Самое страшное — это когда родители решают: «Мы лучше знаем, что нашему ребёнку нужно знать о себе, а что — нет»
— Мам, ты с ума сошла? — Марина уставилась на мать округлившимися глазами. — Ты хочешь потратить все деньги на какие-то поездки? — А что в этом такого? — спокойно ответила Валентина Сергеевна, продолжая складывать вещи в чемодан. —
Марья Петровна складывала на ночном столике исписанные листки. Внучка уже спала, подложив кулачок под щёку. На лице её застыли следы недавних слёз. — Упрямица, — прошептала старуха и поправила на девочке одеяло.
Марина остановилась у двери родительского дома, переводя дыхание. В руках она сжимала папку с документами — результат пяти лет упорной работы. Пять лет, как она не переступала этот порог. — Маринка? — отец открыл дверь, и на его лице промелькнула целая гамма чувств: удивление, радость, смущение.
Максим притворился спящим, когда услышал, как скрипнула дверь его комнаты. Сквозь полуприкрытые веки он видел силуэт дяди Толи на пороге. Мужчина постоял несколько секунд, покачиваясь — опять выпил. Потом тихо прикрыл дверь.
Конверт лежал на коврике, как заноза в пальце — не видно, а болит. Марина подняла его, переворачивая в руках. Адрес написан неровным почерком, в углу размазан штамп неизвестной почтовой службы. — Катька, тебе письмо! — крикнула она в сторону кухни, где дочь громыхала посудой. — Мне?
Марина держала в руке направление. «Катаракта правого глаза. Рекомендована срочная операция». Врач сказал просто: «Тянуть нельзя. Ещё полгода — и всё». Телефон зазвенел. — Мам! — голос Артёма был возбужденным. — Ты не поверишь!
