Посёлок оказался ровно таким, каким выглядел на фотографиях: десяток домиков, продуктовый с вывеской «Якорь» и чайки, которые орали так, будто им всем задолжали. Идеальное место, чтобы сдать макеты в срок и не слышать ничьих вздохов.
Прошла неделя. Жизнь налаживалась — не сразу, по кусочкам, как заплатки на старое одеяло. Григорий выходил на крыльцо, садился на лавочку, вытягивал левую ногу. Палка рядом, прислонена к перилам. К нему заходили — Михалыч со склада, Семён Карпович, Дарья Степановна.
Домой Нина уехала в декабре. Григорий ходил уже сам — с палкой, медленно, кренясь на правую сторону, но сам. До коридора и обратно. До лестницы и обратно. Семёнов сказал: прогресс хороший, но до выписки ещё далеко, пусть лежит, разрабатывает ногу.
Она не ответила. Стояла у двери, рука на ручке, и не двигалась. Десять шагов — а между ними одиннадцать лет. Лето на берегу, камешки по воде, голос, который она слушала бы до утра. Всё это — вот оно, в госпитальном коридоре, в халате и тапочках. — Нина?
— Пап, я не враг тебе, пойми. Просто хочу, чтобы всё было по-честному, — Кирилл говорил ровно, глядя в стол, и от этого спокойствия Геннадию Петровичу стало не по себе. — По-честному? А до этого было нечестно?
Глава 13 Митенька колол дрова. Нина зашла во двор с лесопилки — устала, плечи гудели, — а он там, у поленницы. В старой гришиной рубашке, которую Евдокия Тимофеевна давно укоротила под него. Топор большой, он замахивался двумя руками — и раз.
Стёпка нёсся к ней через всю группу, расталкивая малышей и опрокидывая чью-то башню из кубиков, и Люба едва успела присесть на корточки, чтобы поймать его. — Люба! Любааа! Ты пришла! А я ждал, ждал, а тебя всё нет и нет, а воспитательница говорит — скоро придёт, а я думал — вдруг не придёшь сегодня!
