— Опять холодный ужин, — сказал Вадим, не отрывая взгляда от планшета.
Анна стянула в прихожей сапоги. Пальцы на ногах онемели — автобус пришлось ждать минут сорок, а зима в этом году выдалась злая, с колючим ветром. Она привалилась плечом к косяку, просто чтобы несколько секунд не держать собственный вес.
— Я же просила тебя разогреть макароны, — тихо сказала она. — Они в контейнере, на второй полке.
— Я пришел с работы уставший и хочу, чтобы моя жена встречала меня дома, а не прибегала в девять вечера с запахом камфоры и корвалола.
Анна молча прошла в ванную. Включила воду, долго мыла руки, глядя в зеркало. Под глазами залегли такие тени, что казалось, будто кто-то провел там угольным карандашом. От волос действительно пахло больницей и старой квартирой родителей. Мама сегодня снова не могла встать с кровати — суставы распухли так, что пальцы напоминали узловатые ветки. А отец, после перенесенного микроинсульта, путал лекарства.
Она вытерла руки пушистым полотенцем, которое Вадим выбирал сам — под цвет кафеля, — и вышла на кухню.
— Вадик, маме стало хуже. Я не могла уйти, пока не дождалась врача.
Вадим отложил планшет. Ему было сорок три, он следил за собой, бегал по утрам и панически боялся старости. И чужой, и своей.
— Аня, мы это обсуждали. У них есть пенсия. У нас есть какие-то накопления. Давай наймем сиделку. Почему ты должна гробить свою жизнь и наш брак?
— Сиделка стоит от шестидесяти тысяч в месяц, если приходящая, — устало отозвалась Анна, включая чайник. — У нас ипотека еще не закрыта. И мама не пустит чужого человека. Она плачет, когда я просто завожу об этом речь.
— Значит, пусть продают свою трешку, покупают однушку, а разницу пустим на уход, — Вадим пожал плечами, словно решал простую математическую задачу. — Это рационально. Они вдвоем занимают семьдесят квадратов, пока ты надрываешься.
Анна замерла с чашкой в руках.
— Это их дом, Вадим. Они там жизнь прожили. Я не буду выгонять их из их же дома ради того, чтобы тебе вовремя подавали горячие макароны.
— Дело не в макаронах! — он повысил голос, хлопнув ладонью по столу. Чашка звякнула о блюдце. — Дело в том, что у меня больше нет жены. Ты там, с ними. Ты приходишь сюда только спать. Мы в кино последний раз были полгода назад. В отпуск не поехали, потому что «папе нужно делать капельницы». Ты понимаешь, что мы живем в режиме дома престарелых?
— Они мои родители.
— А я твой муж.
Повисла тяжелая, душная пауза. Чайник щелкнул и отключился. Анна не стала наливать воду. Она просто смотрела на мужчину, с которым прожила восемь лет, и пыталась найти в нем того человека, который когда-то обещал быть рядом и в горе, и в радости.
***
Следующие два месяца слились для Анны в одну бесконечную, серую полосу препятствий. Подъем в шесть. Завтрак для Вадима. Работа до пяти. Потом — забег по аптекам, потому что нужных ампул вечно не было в ближайшей. Дорога на другой конец города к родителям.
Она мыла, готовила, стирала, выслушивала мамины жалобы на соседей, уговаривала отца выпить таблетки. Когда она возвращалась домой, у нее хватало сил только на то, чтобы принять душ и упасть в кровать.
Вадим сначала злился, потом начал демонстрировать холодное отчуждение. Он перестал спрашивать, как дела у ее родителей. Если Анна пыталась рассказать, что отец сегодня сам дошел до кухни, Вадим молча включал телевизор или уходил в спальню.
Взрыв случился в субботу.
Они договорились поехать в строительный магазин — Вадим давно хотел поменять ламинат в коридоре. Анна даже накрасилась и надела нормальное платье, а не привычные джинсы с вытянутыми коленками. Она стояла в прихожей и застегивала пальто, когда зазвонил телефон.
— Анечка… — голос соседки родителей, тети Нины, дрожал. — Ты бы приехала. Твой отец упал в ванной. Скорую я вызвала, но мать там бьется в истерике, давление под двести.
Анна сбросила звонок и начала судорожно расстегивать пуговицы.
— Что опять? — голос Вадима прозвучал ледяным металлом. Он стоял в дверях гостиной, держа в руках ключи от машины.
— Папа упал. Скорая уже едет. Мне нужно туда.
— Мы едем за ламинатом, Аня. Мы договаривались три недели назад.
Анна посмотрела на него так, словно видела впервые.
— Вадим, ты слышишь меня? Человек упал. Ему восемьдесят лет. Это может быть перелом шейки бедра.
— Там есть скорая. Там есть врачи. Что сделаешь ты? Будешь держать его за руку?
— Да. Я буду держать его за руку. Потому что он мой отец.
Вадим шагнул к ней. Лицо его пошло красными пятнами.
— Если ты сейчас выйдешь в эту дверь, обратно можешь не торопиться. Я устал, Аня. Я больше не могу быть на втором месте после двух стариков, которые и так уже отжили свое. Ты выбираешь их. Постоянно. Каждый день.
Анна замерла. Она ожидала крика, скандала, даже упреков в потраченных на лекарства деньгах. Но слова «отжили свое» ударили наотмашь.
Она аккуратно повесила пальто на крючок. Достала из шкафа старую спортивную сумку, с которой когда-то ходила на фитнес.
— Что ты делаешь? — Вадим нахмурился.
— Собираю вещи. Сначала поеду к ним, потом заберу остальное.
— Ты серьезно? Из-за одной ссоры?
— Это не одна ссора, Вадик, — Анна прошла в спальню и начала методично сбрасывать в сумку белье и водолазки. — Ты прав. Нам нужно развестись. Тебе нужна женщина, с которой можно ездить за ламинатом. А мне нужно быть там, где я сейчас нужнее.
— Ты пожалеешь, — бросил он ей в спину. — Они умрут, Аня. А ты останешься одна. Никому не нужная, вымотанная баба с пустой квартирой.
Она застегнула молнию на сумке. Выпрямилась.
— Завтра подадим заявление через Госуслуги. Детей у нас нет, имущество делить не будем. Эта квартира твоя до брака, мне чужого не надо. Нас разведут через месяц в загсе.
Она не стала хлопать дверью. Просто вышла, оставив на тумбочке ключи.
***
Развод прошел именно так, как она и сказала — быстро, буднично, без судов и скандалов. Через тридцать дней они встретились в кабинете загса, поставили подписи и разошлись в разные стороны. Вадим выглядел раздраженным и подтянутым, Анна — еще более уставшей.
Отца не стало через два года. Перелом оказался роковым, он так и не встал, тихо угаснув от пневмонии. Мама пережила его на пять лет. Все эти годы Анна была рядом. Она научилась ставить уколы, мыть лежачего человека, договариваться с сиделками на те часы, когда нужно было быть в офисе.
Ее жизнь сжалась до размеров палаты, запаха хлоргексидина и редких часов сна. Но внутри, несмотря на дикую физическую усталость, было удивительно спокойно. Она знала, что делает все правильно. Она проводила родителей до самого конца, не предав, не отмахнувшись, не сдав в казенный дом.
Когда не стало мамы, Анне было сорок восемь.
Она осталась одна в той самой родительской трешке. Сделала ремонт. Выбросила старую мебель, впитавшую запах болезни. Съездила на море — впервые за десять лет. Жизнь потекла медленно, ровно, без потрясений. Мужчины в ее жизни так и не появилось — слишком много сил ушло на отдачу, новую привязанность строить не хотелось. Ей нравилась ее тишина.
Прошло пятнадцать лет.
Вадим сидел на краю разобранной постели и пытался попасть ногой в тапочек. Спину прострелило еще ночью, и теперь любое движение отдавалось тупой, тягучей болью в пояснице.
Ему было за шестьдесят. Квартира, когда-то обставленная по последнему слову моды, казалась теперь слишком большой и пустой. Второй брак, ради которого он когда-то старался выглядеть моложе, распался пять лет назад. Новая жена, Марина, была моложе на десять лет, любила рестораны, поездки в горы и совершенно не выносила чужих слабостей. Когда у Вадима начались первые проблемы с суставами, она сначала злилась, потом начала задерживаться на работе, а потом просто собрала вещи.
«Ты превращаешься в старика, Вадик. А я еще хочу жить», — сказала она ему на прощание. Почти его же словами.
Он с трудом дошаркал до кухни. Поставил чайник. Руки немного дрожали — сегодня нужно было идти в поликлинику, выписывать новые рецепты на обезболивающее. Но на улице был гололед, и Вадим со страхом смотрел в окно. Если он упадет, кто ему поможет?
Соседей он почти не знал. С друзьями связь давно оборвалась — они все сидели по дачам с внуками.
Он сел за стол, массируя ноющее колено. Взгляд упал на старый бумажный блокнот, который он зачем-то хранил в ящике со счетами. Там, на первой странице, был записан номер Анны.
Он не звонил ей с момента развода. Знакомые как-то говорили, что ее родители давно умерли, что она работает начальником отдела в каком-то банке.
Рука сама потянулась к мобильному. Он долго набирал цифры, путаясь и стирая. Гудки шли бесконечно долго. Вадим уже хотел сбросить, когда в трубке раздался спокойный женский голос:
— Да, слушаю.
— Аня? — его голос дрогнул, предательски выдавая возраст и слабость. — Это Вадим.
Повисла короткая пауза. Не враждебная, скорее удивленная.
— Здравствуй, Вадим. Что-то случилось?
— Да нет… Просто решил позвонить. Узнать, как ты. Давно не виделись.
— У меня все хорошо. Работаю, в выходные на дачу езжу. Как твои дела?
Он хотел сказать, что все отлично. Что он молод душой, что бизнес идет. Но боль в пояснице снова кольнула так, что он поморщился. И плотину прорвало.
— Плохо, Ань. Совсем плохо. Спину прихватило, до туалета дойти не могу. Марина ушла, представляешь? Бросила. Сижу вот один. Чайник вскипятил, а налить боюсь — руки трясутся. Может… может, ты бы заехала? Я такси оплачу. Хоть чаю вместе выпьем, поговорим. Мне даже в аптеку сходить некому, мазь кончилась…
Он говорил жалко, сбивчиво, сам ненавидя себя за этот тон. Но страх одиночества перед надвигающейся старостью был сильнее гордости.
На том конце провода было тихо. Только ровное дыхание.
— Вадим, — голос Анны звучал всё так же мягко, без капли торжества или злорадства. — Я не приеду. У меня билеты в театр на вечер.
— Ань, ну мы же не чужие люди… Я же просто прошу мазь купить! Я же загнусь тут один!
— Ты не загнешься, — спокойно ответила она. — У тебя есть пенсия. У тебя есть сбережения. Зайди в интернет и найми сиделку. Или курьера из аптеки. Это очень рационально.
— Аня…
— Прощай, Вадим. Здоровья тебе.
Раздались короткие гудки. Вадим медленно опустил телефон на стол.
Чайник на плите давно остыл. В квартире стояла мертвая, звенящая тишина. Он посмотрел на свою руку с проступившими пигментными пятнами, потом перевел взгляд на окно, за которым падал мокрый, тяжелый снег.
Нужно было вставать и идти за таблетками, варить себе овсянку, терпеть боль. Нужно было как-то доживать эту жизнь. Самому. Одному.
Он аккуратно поднялся, опираясь на край стола, и мелкими, старческими шагами побрел в сторону ванной.
