Глава 13
Начала рассказа — здесь…
Зима наконец вступила в свои права.
Воронеж утонул в снегу — белом, скрипучем, пахнущем морозом и почему-то детством. На площадях уже поставили ёлки, в магазинах без конца гремела новогодняя музыка, люди носились с подарками и мишурой.
Антон и Ника жили своей жизнью — тихой, размеренной, почти нормальной. Он работал, она ходила к психологу, вместе собирали документы для оформления опеки.
Бумаг набралась целая гора. Справки, заявления, характеристики, медицинские обследования. Органы опеки требовали всё подряд: от выписки из домовой книги до заключения психиатра.
— Бюрократия, — ворчала Ника, разбирая очередную стопку. — Ребёнок сидит в детдоме, ждёт, а мы тут бумажки перекладываем.
— Это защита, — возражал Антон. — Чтобы дети не попадали к кому попало.
— Я — не «кто попало».
— Они этого пока не знают.
Она вздыхала, но продолжала заполнять анкеты. Упрямая, сосредоточенная — не сдающаяся ни на шаг.
Антон смотрел на неё и не узнавал. Та хрупкая, сломленная женщина, которую он нашёл на каталке в приёмном покое, словно растворилась. На её месте появилась другая — сильная, целеустремлённая, живая.
Психолог помогал. Ника ходила к ней дважды в неделю и возвращалась — иногда опустошённая, иногда взвинченная, но каждый раз чуть-чуть другая. Будто с каждым сеансом сбрасывала ещё один слой страха.
— Она говорит, мне нужно время, — рассказывала Ника. — Травма не проходит за месяц. Будут откаты, срывы, плохие дни.
— И как ты к этому?
— Принимаю. — Пожала плечами. — А что ещё остаётся?
В середине декабря позвонил Тарасов.
— Есть новости, — сказал без предисловий. — Не очень хорошие.
Антон вышел на балкон и прикрыл за собой дверь.
— Что случилось?
— Адвокаты Ларина добились проведения экспертизы. Психиатрической.
— И?
— Пытаются доказать невменяемость. Мол, их клиент страдает расстройством личности и не отдавал себе отчёта в своих действиях.
Пальцы сжались на телефоне.
— Это бред.
— Конечно, бред. Но если экспертиза подтвердит невменяемость — вместо тюрьмы он отправится в психиатрическую клинику. А оттуда, сами понимаете…
— Выйдет через пару лет.
— Именно.
Антон молчал, переваривая услышанное.
— Что можно сделать?
— Ждать результатов. Надеяться, что эксперты честные. — Тарасов помолчал. — Но я бы на вашем месте готовился к худшему.
— К какому худшему?
— К тому, что он выкрутится. Как всегда выкручивался.
Антон отключился и остался стоять на балконе. Внизу, во дворе, дети лепили снеговика — смеялись, бросались снежками.
Нормальная жизнь. Простая, обычная, счастливая.
Которая может рухнуть в любой момент.
Он не стал говорить Нике. Не сразу. Решил подождать до результатов экспертизы — зачем тревожить раньше времени?
Но она почувствовала. Конечно, почувствовала. Пять лет с Лариным научили её читать людей — их молчание, взгляды, недосказанность.
— Что случилось? — спросила вечером за ужином.
— Ничего.
— Антон. — Она отложила вилку. — Не ври мне. Пожалуйста.
Он посмотрел на неё — на серьёзное, сосредоточенное лицо. На глаза, которые слишком много видели.
— Тарасов звонил. Ларин пытается отмазаться. Психиатрическая экспертиза.
Она побледнела. Но не удивилась.
— Я знала, — тихо сказала. — Знала, что он что-нибудь придумает.
— Это ещё не конец. Экспертиза может не подтвердить…
— Подтвердит. — Усмешка вышла горькой. — У него везде свои люди. В полиции, в судах, в больницах. Подкупит экспертов, как подкупил всех остальных.
— Не всех. Тарасов — честный человек.
— Один честный против системы? — Покачала головой. — Этого мало, Антон. Всегда мало.
Он встал, подошёл к ней, присел рядом и взял за руки.
— Послушай. Что бы ни случилось — мы справимся. Вместе.
— А если он выйдет?
— Тогда уедем. В другой город, в другую страну. Куда угодно.
— И будем бегать всю жизнь? — Голос дрогнул. — Как я бегала целый год? Прятаться, бояться, оглядываться?
— Если понадобится — да.
— Нет. — Она вырвала руки. — Нет. Я больше так не могу. Не хочу.
Встала, отошла к окну. Стояла спиной, плечи напряжённо расправлены.
— Я думала, всё закончилось, — глухо проговорила она. — Думала — наконец-то. Свобода. Нормальная жизнь. Катя. Ты. А теперь…
Голос сорвался. Замолчала.
Антон подошёл и обнял её сзади. Она не отстранилась — прижалась спиной к его груди, позволив себя обнять.
— Мы ещё не проиграли, — сказал тихо. — Экспертиза — это не приговор. Прокурор может оспорить, назначить повторную.
— А если не оспорит?
— Тогда будем бороться дальше. Сколько понадобится.
Она молчала долго, мучительно.
— Я устала бороться, — прошептала наконец. — Так устала.
— Знаю. Но ты больше не одна.
Она повернулась в его руках. Глаза влажные, но твёрдые.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Прижалась к нему — крепко, отчаянно. Он держал её, гладил по волосам, шептал что-то бессмысленное, успокаивающее.
И думал: если Ларин выйдет — он убьёт его сам. Своими руками. Чего бы это ни стоило.
Дни шли своим чередом.
Работа, документы, визиты к Кате — по выходным, когда разрешали. Девочка ждала их у окна, бежала навстречу и не отпускала всё время, пока они были рядом.
— Когда заберёте? — спрашивала каждый раз.
— Скоро, солнышко. Скоро.
— Это сколько?
— Месяц, может, два. Как бумаги оформим.
Катя хмурилась, но не плакала. Терпеливая, привыкшая ждать.
Ника смотрела на неё, и Антон видел в её глазах боль. Боль за этого ребёнка, потерявшего всё. За себя — тоже когда-то всё потерявшую.
— Она похожа на меня, — сказала однажды, когда ехали обратно. — На меня в детстве. Такая же одинокая. Такая же сильная.
— Ты была такой?
— После смерти мамы — да. — Смотрела в окно. — Тоже сидела у окна и ждала. Сама не знала, кого, но ждала. А потом появился Игорь и сказал — больше не нужно ждать, он обо всём позаботится.
— И ты поверила.
— Мне было двадцать три, я была одна, напугана, без денег. Он казался… спасением. — Горькая усмешка. — А оказался тюрьмой.
Антон молчал. Не находил слов.
— Катя не повторит мою ошибку, — твёрдо продолжила Ника. — Я научу её. Как распознавать таких, как Игорь. Как не попасться.
— Ты уже об этом думаешь?
— Постоянно. — Повернулась к нему. — Это то, чего мне не хватало. Кого-то, кто предупредил бы. Объяснил бы. Защитил бы.
— Я тебя защищу.
— Знаю. — Лёгкая улыбка. — Но я хочу научиться защищать себя сама. И её тоже.
За неделю до Нового года Тарасов снова позвонил.
— Результаты экспертизы. — Голос напряжённый, не поймёшь — хорошие новости или плохие.
— И?
— Не подтвердили. — Пауза. — Эксперты признали Ларина вменяемым. Полностью осознавал свои действия.
Антон выдохнул. Даже не заметил, что задерживал дыхание.
— Слава богу.
— Похоже, не всех можно купить. — Тарасов помолчал. — Основной процесс назначен на февраль. Будьте готовы давать показания.
— Будем.
— И ещё, Громов. — Голос стал серьёзнее. — Ларин не сдаётся. Его адвокаты подали кучу жалоб, ходатайств. Будут тянуть время, сколько смогут.
— Пусть тянут. Главное — он за решёткой.
— Пока — да. Но учтите: до вынесения приговора он всё ещё опасен. Даже оттуда.
— Что вы имеете в виду?
— У него остались люди. На воле. Те, кто выполняет приказы. — Тарасов вздохнул. — Просто будьте осторожны. Оба.
Антон отключился. Посмотрел на Нику — она сидела на диване с вопросом в глазах.
— Хорошие новости. Экспертиза — в нашу пользу.
Она закрыла глаза и выдохнула.
— Наконец-то.
— Суд в феврале. Придётся давать показания.
— Я готова. — Открыла глаза. — Давно готова.
Он сел рядом, обнял её.
— Скоро всё закончится. По-настоящему.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Новый год встречали вдвоём.
Маленькая ёлочка в углу, гирлянды на окнах, запах мандаринов и хвои. Телевизор бормотал что-то праздничное, куранты отсчитывали последние минуты уходящего года.
— Загадай желание, — сказала Ника, когда стрелки приблизились к двенадцати.
— Уже загадал.
— Какое?
— Не скажу. Не сбудется.
Она улыбнулась — той самой улыбкой, которую он так любил. Открытой, настоящей, живой.
Куранты пробили полночь. За окном грохнули фейерверки, донеслись крики, смех. Город праздновал.
— С Новым годом, — сказал Антон.
— С Новым годом.
Поцеловались — долго, нежно. Будто пытались вложить в этот поцелуй всё разом: страхи прошлого, надежды на будущее, тепло настоящего.
— Я хочу кое-что сказать, — прошептала Ника, когда оторвались друг от друга.
— Что?
— Спасибо. За всё. За то, что не отступил. Не сдался. Не бросил.
— Не за что благодарить.
— Есть. — Взяла его лицо в ладони. — Ты спас мне жизнь. Не только тогда, в больнице. Каждый день с тех пор. Каждую минуту.
Он смотрел на неё — на глаза, блестящие от слёз и огней гирлянд. На губы, чуть дрожащие.
— И ещё кое-что, — продолжила она. — То, что не могла сказать раньше. Чего боялась.
— Что?
Глубокий вздох.
— Я люблю тебя. По-настоящему. Так, как никогда никого не любила. Долго не верила, что это вообще возможно. Что я ещё на что-то способна. Но… — голос дрогнул, — но ты доказал. Что возможно. Что я — могу.
Антон молчал. Не мог говорить — перехватило горло.
— Я люблю тебя, — повторила она. — И хочу быть с тобой. Всегда.
Он обнял её — крепко, отчаянно. Прижал к себе так, словно боялся, что исчезнет.
— Я тоже, — прошептал. — Тоже люблю. Тоже хочу. Всегда.
За окном гремел салют — в чёрном небе расцветали разноцветные огни, освещая город, людей, их комнату.
И Антон понял: это начало. Настоящее начало новой жизни.
Для них обоих.
Январь пролетел незаметно.
Документы на опеку продвигались — медленно, со скрипом, но продвигались. Комиссия приходила проверять жилищные условия, беседовала с Никой и Антоном, задавала вопросы.
— Почему вы хотите взять именно этого ребёнка?
— Потому что знаю её, — отвечала Ника. — Знала её мать. Обещала.
— Вы не состоите в браке?
— Пока нет. Но собираемся.
Антон покосился на неё — сказала так легко, так естественно. Как нечто само собой разумеющееся.
После ухода комиссии спросил:
— Собираемся?
— А что? — Улыбнулась. — Ты против?
— Нет. Просто… мы это не обсуждали.
— Теперь обсудили.
Он рассмеялся — впервые за долгое время по-настоящему.
— Это что, предложение?
— Считай, что да. — Подошла и обняла его. — Согласен?
— Дай подумать.
— Антон!
— Шучу. — Поцеловал её в макушку. — Конечно, согласен.
Заявление подали в начале февраля.
ЗАГС, очередь, бумаги. Всё просто, буднично, без особой романтики. Но когда Ника расписалась в графе «невеста», рука у неё дрогнула.
— Ты в порядке? — спросил Антон.
— Да. — Подняла глаза. — Просто… странно. Второй раз. Но совсем по-другому.
— Хорошо по-другому?
— Очень хорошо.
Свадьбу назначили на март — после суда. Скромную, без размаха. Только близкие: мать Антона, Костя, Тарасов. И Катя — если успеют оформить опеку.
— Катя должна быть, — настаивала Ника. — Обязательно.
— Будет, — обещал Антон. — Сделаем всё возможное.
Суд начался пятнадцатого февраля.
Зал — большой, холодный, с высокими потолками и портретами судей на стенах. Скамьи для зрителей, клетка для подсудимого, трибуны для сторон.
Ларина ввели под конвоем. Он изменился ещё сильнее — похудел, побледнел, волосы совсем поседели. Но глаза остались прежними. Холодные, внимательные, цепкие.
Ника сидела рядом с Антоном в первом ряду. Не отводила взгляд от бывшего мужа.
— Ты как? — спросил Антон тихо.
— Нормально. — Голос твёрдый. — Я долго ждала этого дня.
Слушание началось. Прокурор зачитывал обвинение, адвокаты возражали, судья задавал вопросы. Всё долго, нудно, бюрократично.
Потом — свидетели. Тарасов, эксперты, первая жена Ларина — Марина Дементьева, приехавшая из Мурманска.
И наконец — Ника.
Она встала, прошла к трибуне. Маленькая, хрупкая, но прямая. Не сутулясь, не пряча глаз.
— Расскажите суду о вашей жизни с подсудимым, — попросил прокурор.
И она рассказала.
Всё. С самого начала. Знакомство, свадьба, первые удары. Подвал, голод, удушение. Беременность и принудительный аборт. Побеги и наказания. Год скитаний, страх, отчаяние.
Голос не дрожал. Глаза сухие. Говорила спокойно, ровно, как о чём-то давно прошедшем.
Антон смотрел на неё — и гордился. Так гордился, что сердце болело.
Когда она закончила, в зале повисла тишина. Даже адвокаты молчали.
Судья откашлялся.
— У защиты есть вопросы к свидетелю?
Адвокат Ларина поднялся. Лицо каменное, профессиональное.
— Да, ваша честь. — Повернулся к Нике. — Скажите, свидетель, вы утверждаете, что подсудимый применял к вам насилие. Есть ли у вас доказательства?
— Шрамы. На шее, на руках. Медицинские документы.
— Эти шрамы могли появиться при других обстоятельствах. Например, при аварии, в которую вы попали.
— Могли. Но не появились.
— Откуда вы знаете? У вас ведь была амнезия.
— Память вернулась. Частично. Достаточно, чтобы помнить, как он душил меня ремнём.
Адвокат чуть улыбнулся — снисходительно, неприятно.
— Память — ненадёжная вещь, свидетель. Особенно после черепно-мозговой травмы. Вы уверены, что ваши воспоминания — не ложные?
— Уверена.
— На чём основана ваша уверенность?
Ника посмотрела на него прямо и твёрдо.
— На том, что помнит моё тело. Даже когда голова забывала — тело помнило. Страх. Боль. Унижение. Это не ложные воспоминания. Это правда.
Адвокат открыл рот, чтобы возразить, но судья его опередил:
— Возражение отклоняется. Свидетель ответил на вопрос.
Ника вернулась на место, села рядом с Антоном. Он взял её за руку — холодную, влажную.
— Ты молодец, — прошептал.
— Знаю, — ответила она. И впервые за день улыбнулась.
Слушания продолжались три дня.
Свидетели, документы, экспертизы. Ларин молчал — не отвечал на вопросы, не давал показаний. Сидел в клетке с каменным лицом и смотрел в пустоту.
На третий день — прения сторон. Прокурор требовал пожизненного. Адвокат просил оправдать «за недоказанностью».
Судья удалился на совещание.
— Сколько будут решать? — спросила Ника.
— Не знаю, — ответил Тарасов. — Может, час. Может, несколько.
Ждали в коридоре — Антон, Ника, Тарасов, мать Антона. Молча, напряжённо.
Прошёл час. Два. Три.
Наконец их вызвали обратно.
Судья вышел, сел на своё место. Лицо непроницаемое.
— Суд постановил, — начал он.
Антон сжал руку Ники. Она, кажется, не дышала.
— Признать подсудимого Ларина Игоря Вячеславовича виновным в совершении преступлений, предусмотренных статьями…
Он перечислял статьи — долго, монотонно. Убийство Дементьевой, убийство Беловой, покушение на убийство, угрозы, преследование…
— Назначить наказание в виде пожизненного лишения свободы с отбыванием в колонии особого режима.
Тишина.
А потом — выдох. Общий, облегчённый.
Ника закрыла лицо ладонями. Плечи задрожали.
— Всё, — прошептала. — Всё закончилось.
Антон обнял её. Крепко прижал к себе, чувствуя, как она дрожит.
Ларин в клетке поднял голову. Посмотрел на них — на Антона, на Нику. Лицо по-прежнему каменное. Но в глазах что-то новое. Понимание? Поражение?
Его увели.
Навсегда.
