Глава 7. Ответный удар
Лубянка в утреннем свете казалась почти обыкновенной — жёлтый фасад, колонны, окна как окна. Люди спешат по своим делам. Учреждение и учреждение. Если не знать.
Машина остановилась у бокового входа. Голубев вышел первым, кивнул охраннику — тот козырнул, пропустил.
— Ждите здесь, — бросил он Вере и Воронову. — Я за ней.
Скрылся за дверью. Вера осталась на тротуаре. Смотрела на серые стены и думала: где-то там, внутри — мать. Девятнадцать лет лагерей. Несколько дней на свободе. И снова — вот это.
— Вы как? — тихо спросил Воронов.
— Не знаю. — Вера обхватила себя руками. Солнце апрельское, а её знобило. — Вроде должна радоваться. А я… боюсь.
— Чего именно?
— Да всего. Что будет дальше. Что скажет мать. Что задумал Голубев на самом деле.
Воронов промолчал. Вытащил папиросы, закурил. Руки дрожали — Вера заметила.
Десять минут. Пятнадцать. Двадцать.
Дверь наконец открылась.
Голубев вышел первым. За ним — двое в штатском. А между ними — невысокая фигурка в сером платке.
Мать.
Вера кинулась навстречу:
— Мама!
Нина Павловна подняла голову. Лицо серое, измождённое, под глазами тёмные круги. Но взгляд — живой. Цепкий.
— Верочка. — Голос хриплый, севший. — Пришла.
Обнялись — неловко, скованно. Тело матери оказалось худым, невесомым почти. Как у птицы. И пахло от неё тюрьмой — карболкой, сыростью, чем-то ещё. Страхом, наверное.
— Потом, — оборвал Голубев. — Обниматься потом будете. Сейчас — в машину.
Сели в «Победу». Мать посередине, между Верой и Вороновым. Голубев — на переднем сиденье.
— Куда? — спросил водитель.
— Малаховка. На дачу.
Машина тронулась. Вера держала материнскую руку — костлявую, ледяную.
— Как ты, мама? Тебя там не…
— Не били. — Нина Павловна качнула головой. — Допрашивали только. Всё про тебя выспрашивали. Где ты, с кем, что знаешь.
— И что ты им?..
— Ничего. — В глазах матери мелькнуло что-то вроде гордости. — Я девятнадцать лет молчала. Научилась.
Голубев обернулся:
— Нина Павловна, нам нужен разговор. О Судакове.
— Догадываюсь. — Мать кивнула. — Мне уже сказали. Дам показания, расскажу, что помню. Только…
— Что?
— Сначала поесть. И поспать. Трое суток глаз не смыкала.
Голубев помедлил. Кивнул:
— Ладно. На даче отдохнёте. Вечером поговорим.
Малаховка встретила тишиной и запахом хвои. Дачный посёлок ещё толком не очнулся от зимы — заборы покосившиеся, дорожки раскисли. Большинство домов стояли с заколоченными ставнями.
Дача Голубева пряталась в глубине — бревенчатый дом с верандой, вокруг старые яблони. Внутри просто, но прибрано: печка, стол, несколько кроватей.
— Располагайтесь, — сказал Голубев. — Еда в погребе. Охрана снаружи. Из дома — ни шагу.
— Мы что, под арестом? — не выдержал Воронов.
— Под защитой. — Голубев направился к двери. — Судаков на свободе. Он знает, что вы забрали дело Ратникова. Он вас ищет. И когда найдёт… — не договорил. — Вернусь вечером.
Дверь закрылась. Снаружи заурчал мотор, машина уехала.
Вера огляделась. Бревенчатые стены, низкий потолок, окошки маленькие. Как в сказке про избушку. Только сказка эта была совсем не детская.
— Верочка, — позвала мать. Она уже сидела на кровати, стянула платок. Седые волосы, стриженные коротко, торчали ёжиком. — Иди сюда. Сядь.
Вера села рядом. Мать взяла её за руку.
— Расскажи. Всё расскажи. Как жила эти годы. Что было.
И Вера рассказала. Про детдом — холодный, голодный, жуткий. Про Морозова — как забрал её, дал новое имя, новую судьбу. Про школу, работу, одиночество. Про письмо, которое всё перевернуло.
Мать слушала и молчала. Не перебивала, не плакала. Только крепко сжимала Верину руку — будто боялась выпустить.
— Значит, он тебя и вырастил, — сказала наконец. — Морозов. Тот самый, кто погубил отца.
— Да.
— И ты его… любила?
Вера замолчала. Любила? Она сама не знала. Уважала — пожалуй. Была благодарна — конечно. А любила?
— Не знаю, — ответила честно. — Он был… единственный. Других не было. Ни семьи, ни родни. Только он.
Мать кивнула:
— Понимаю. Не казни себя. Ты ребёнком была. Ничего не знала.
— А сейчас?
— А сейчас знаешь. — Мать посмотрела ей прямо в глаза. — И должна решить, что с этим делать.
— Голубев хочет, чтобы ты дала показания. Против Судакова.
— Дам. — Мать пожала плечами. — Судаков — зверь. Похуже Морозова будет. Тот хоть только бумажки подписывал. А этот на допросы приходил. Сам. Смотрел, как бьют. Иногда и сам… — осеклась.
— Мама…
— Не надо. — Она подняла ладонь. — Не хочу вспоминать. Но показания дам. Пусть хоть напоследок сделаю что-то нужное.
Легла, натянула старое одеяло.
— Посплю чуть-чуть. Разбуди, когда Голубев приедет.
Через минуту уже спала — тихо, почти неподвижно. Грудь еле заметно поднималась и опускалась.
Вера сидела рядом и смотрела. На чужое, измученное лицо. На руки в коричневых пятнах. На седину.
Мать. Которую она не помнила. Которую потеряла двадцать лет назад. И нашла — слишком поздно.
День тянулся бесконечно.
Воронов сидел за столом, что-то чиркал в блокноте. Вера слонялась по дому, не находя себе места. Выглянула в окно — за яблонями маячили силуэты охранников.
Под защитой. Или под арестом. Разница-то какая?
К вечеру стало темнеть. Мать проснулась, поела немного — хлеб, холодная картошка из погреба. Сидела молча, глядела в окно.
— О чём думаешь? — спросила Вера.
— О Мите. — Мать не обернулась. — Об отце твоём. Ты хоть знаешь, какой он был?
— Нет. Не помню совсем.
— Добрый. Очень добрый. Слишком, может. — Она чуть улыбнулась. — Всем помогал, за всех заступался. Говорил: молчать нельзя, когда несправедливость творится. Вот и не смолчал.
— Что он сделал?
— Начальник у них на заводе воровал. Списывал материалы, налево сбывал. Митя узнал — написал в партком. Думал: разберутся, накажут вора. А вышло… — покачала головой. — Вышло, что начальник этот был чьим-то родственником. Человека большого. И вместо вора посадили того, кто его вывел на чистую воду.
— И Морозов написал донос?
— Морозов только подписал. Донос сочинили там. — Мать ткнула пальцем вверх. — Ему сказали: подпишешь — получишь квартиру Ратниковых. Нашу квартиру. Двухкомнатную, в центре.
— И он…
— Подписал. — Голос стал жёстким. — За квартиру. За тридцать квадратных метров. Человеческая жизнь — за тридцать метров.
Вера молчала. Что тут скажешь?
И тут — звук. Мотор. Шуршание гравия под колёсами.
Голубев?
Вера метнулась к окну. Машина — но не «Победа». Чёрная «Волга». Из неё выбираются люди. Много — пятеро или шестеро. В штатском.
— Алексей!
Воронов подскочил к окну.
— Это не Голубев, — сказал глухо. — Это…
Дверь вылетела с петель.
В дом ворвались — быстро, молча, слаженно. Один, второй, третий. Воронова схватили, заломили руки за спину. Веру тоже.
— Стойте! — крикнула мать. — Что вы делаете?!
Её скрутили — грубо, без разговоров.
И тогда вошёл ещё один. Высокий, седой, с военной выправкой. Лицо словно из камня вытесано. Глаза холодные, пустые.
— Судаков, — выдохнула мать.
Он улыбнулся:
— Здравствуй, Нина. Сколько лет.
Их вытащили во двор. Охранники Голубева лежали на земле — связанные, с кляпами. Живые, но обезвреженные.
— Голубев думал, что он умнее всех. — Судаков прохаживался перед пленниками. — Думал, переиграл меня. Глупец.
— Как вы нас нашли? — спросил Воронов.
— А я вас и не терял. — Судаков усмехнулся. — Вы решили, Голубев вам помогает? Голубев на меня работает. Всегда работал. С того дня, как из лагеря вернулся.
— Не может быть, — сказала Вера. — Он вас ненавидит. Вы же его посадили.
— Посадил. И вытащил. — Судаков остановился напротив неё. — Знаете, как это делается? Сперва человека ломают. Потом дают надежду. И он твой. Навсегда.
— Врёте.
— Зачем? — Он пожал плечами. — Голубев правда мечтал о мести. Но мечтал под присмотром. Я позволял ему думать, что он ведёт свою игру. А игра всё это время шла по моим правилам.
— По каким правилам?
— Выманить вас. — Судаков кивнул на папку в руках одного из своих людей. — Вместе с документами. Вы так удачно всё собрали в одном месте — оставалось только забрать.
Вера почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Они были пешками. С самого начала. Все — она, Воронов, даже Голубев.
— Что вы с нами сделаете? — спросила мать.
Судаков повернулся к ней:
— Ты, Нина, — случай особый. Слишком много знаешь. Слишком много болтаешь. — Кивнул своим. — Увезите её. Туда, откуда взяли.
— Нет! — Вера рванулась вперёд. — Не трогайте её!
Удар — короткий, жёсткий, под рёбра. Она согнулась, задохнувшись от боли.
— Верочка! — крикнула мать.
Её уже волокли к машине. Она сопротивлялась — слабо, бестолково. Седая, маленькая, сломленная.
— Мама!
Дверца захлопнулась. Мотор заурчал. Машина уехала — в темноту, в никуда.
Вера упала на колени. В глазах потемнело.
Судаков присел рядом:
— А вот ты — другое дело. Дочь Ратникова. Приёмная дочь Морозова. Свидетельница. — Помолчал. — Но можешь стать кем-то иным.
— Кем?
— Союзницей. — Он достал сигарету, закурил. — Понимаете, Вера Сергеевна, мне нужен человек. Который знает правду — и молчит. Который понимает, как устроен этот мир, и принимает правила.
— Вы хотите, чтобы я…
— Чтобы забыла. Всё, что узнала за эти дни. Отца. Мать. Морозова. Голубева. Меня. — Выпустил дым. — Вернёшься в свою школу. Будешь учить детей литературе. Проживёшь спокойную жизнь.
— А если откажусь?
— Тогда… — Судаков посмотрел на Воронова, которого двое держали за руки. — Твой журналист умрёт. Сегодня ночью. Несчастный случай. Или самоубийство. Как у Морозова.
— Морозов…
— Повесился в камере. — Улыбка. — Час назад. Записку оставил — дескать, не могу жить с чувством вины. Трогательно.
Вера смотрела на него — и видела пустоту. Холодную, чёрную, без дна.
Морозов мёртв. Мать увезли. А теперь — Воронов.
— Минута у тебя есть, — сказал Судаков. — Решай.
Воронов поднял голову. Их глаза встретились.
— Не соглашайтесь, — прохрипел он. — Вера Сергеевна. Не…
Его ударили. Он упал.
— Тридцать секунд.
Вера зажмурилась.
Что делать? Что?
Согласится — Воронов будет жить. Но правда умрёт. Навсегда. Отец так и останется «врагом народа». Мать сгниёт в лагере. И всё зря.
Откажется — Воронов умрёт. Сегодня. И она будет виновата.
Какой выбор правильный?
Бывает ли вообще правильный выбор?
— Время вышло. — Судаков встал. — Ответ?
Вера открыла глаза.
И увидела свет. Яркий, слепящий — фары. Машина въезжает во двор. Не одна — несколько. Три, четыре, пять.
Из машин посыпались люди — много, в форме, с оружием.
— Всем стоять! Руки вверх! Прокуратура СССР!
Судаков обернулся — и лицо его дрогнуло. Впервые за вечер.
— Что…
— Павел Анатольевич Судаков! — Голос перекрыл шум. — Вы арестованы по обвинению в фальсификации уголовных дел и соучастии в убийствах!
Из одной машины вышел человек. Невысокий, плотный, в прокурорской форме.
А за ним — Голубев.
Живой. С разбитой губой, но живой.
Он смотрел на Судакова. И улыбался.
— Удивлён? — спросил негромко. — Ты думал, что меня контролируешь. А я двадцать лет этого ждал. Двадцать лет собирал на тебя. По крупицам. По обмолвкам. И вот — дождался.
— Ты… — Судаков шагнул к нему. — Ты труп. Ты…
— Я терпеливый. — Голубев кивнул прокурору. — Забирайте. Всех.
Людей Судакова скрутили, защёлкнули наручники. Его самого тоже. Он шёл к машине молча, с каменным лицом. Только у самой дверцы обернулся. Посмотрел на Веру.
И столько было ненависти в этом взгляде, что она отшатнулась.
— Это не конец, — сказал он. — Слышишь? Не конец.
Его затолкали внутрь. Дверца хлопнула.
Голубев подошёл к Вере:
— Целы?
— Мама… — прошептала она. — Они увезли маму.
— Знаю. Уже едут за ней. — Он помог ей встать. — Всё. Закончилось.
Вера стояла посреди двора — вокруг люди, машины, свет фар. Голова кружилась. В ушах звон.
Закончилось?
Нет. Она знала: это только начало.
Продолжение…
Все персонажи, события и сюжетные линии — плод художественного вымысла.
