— Галя, ты? — голос в трубке частил и дрожал. — Это Тамара, Веры Павловны соседка. Прости, что подняла в такую рань. Плохо ей совсем. Скорая только-только увезла. Я Светлане названиваю — не берёт, хоть тресни. А больше и некому…
Галина уже стояла босиком на холодном полу.
— Куда повезли?
— В пятую, в пятую. Сказали — с головой беда, речь отнялась, рука повисла…
— Еду.
Она опустила трубку и с минуту стояла в темноте, прижав ладонь к груди. Свекровь. Вера Павловна. Та самая женщина, что последние четыре года глядела на неё, как сквозь стекло, — а теперь, выходит, и нет у неё никого ближе, чем эта нелюбимая невестка.
За стеной заворочался Митя. Четырнадцать лет парню, а спит ещё по-детски, разбросав руки поверх одеяла. В другой кровати посапывала Ника — девять годков, и бантик с вечера так и не сняла.
— Митя. Митенька, вставай, — Галина тронула сына за плечо. — Бабе Вере плохо, я в больницу. Сам в школу соберёшься? Нику отведёшь?
Парень сел, моргая со сна.
— Какой бабе Вере? Которая… — он не договорил, но Галина поняла. Которая нас знать не хочет.
— Той самой. Она у тебя одна, бабушка. Других нет.
Митя помолчал, потёр глаза и кивнул. Хороший рос, отцов характер — сперва насупится, а сделает как надо.
В приёмном покое пахло хлоркой и валидолом. Молодой врач, не поднимая глаз от бумаг, спросил:
— Вы больной кем приходитесь?
Галина запнулась. И правда — кто она ей? Сноха, которую вычеркнули? Бывшая — нет, не бывшая, муж умер, а развода не было… Чужая.
— Невестка. Сноха.
— Муж, дети у неё есть?
— Дочь есть, в Краснодаре. Я ей дозваниваюсь. И внуки — мои двое. А сын её… — Галина сглотнула, — сын её умер. Четыре года как. Это мой муж был.
Врач наконец поднял глаза, посмотрел повнимательнее.
— Микроинсульт. Успели вовремя, могло быть и хуже. Полежит у нас, а после — уход нужен. Одной ей теперь нельзя. Совсем нельзя, понимаете? Найдётся кому?
— Найдётся, — сказала Галина. И сама удивилась, как скоро это вышло.
Вера Павловна лежала у окна — маленькая, седая, на казённой подушке. Левый угол рта чуть поплыл, и от этого лицо стало беспомощным, почти детским. Увидела Галину — и в глазах метнулось разом всё: и стыд, и испуг, и застарелое, колючее.
— Т-ты… зачем… — слова выходили тяжело, заваливаясь набок. — Где Света?
— Дозваниваюсь, Вера Павловна. Приедет. А пока я тут.
— Не н-надо мне… никого…
— Надо, не надо — а я посижу.
Галина села на краешек стула, достала из сумки термос с тёплым морсом. Свекровь отвернулась к окну, но Галина видела, как у той мелко дрожит подбородок.
Светлана отозвалась только к вечеру.
— Галь, ну что ты панику разводишь, — голос был ровный, чуть раздражённый, будто её от важного оторвали. — Микроинсульт — ну полежит, подлечат, не впервой людям. Я сейчас никак не сорвусь: у нас Артёмка поступает, репетиторы, сама понимаешь. И до Краснодара лёту-то сколько. Ты ж рядом, ну догляди, тебе не привыкать.
— Света, врач сказал — уход нужен. Постоянный. А я с детьми, с работой…
— Так и я с детьми! — голос сразу взвился. — У меня, может, тоже не сахар жизнь! — И тут же, сбавив тон: — Слушай, ну ты же всё равно… тебе ж квартира потом отойдёт, чего уж там. Ты маме скажи — пусть, пока в себе, на тебя перепишет, чтоб без мороки потом. И это… кольцо мамино, бабушкино, с красным камушком, в серванте в коробочке лежит. Приглядывай, чтоб не затерялось. Оно дорогое, фамильное. Мне обещанное.
Галина прикрыла глаза. Вот оно. Не «как она там», не «что говорят врачи» — а квартира да кольцо.
— Пригляжу, — только и сказала.
Через неделю Веру Павловну выписали. Галина забрала её домой — в ту самую двушку, где когда-то жил Андрей, где на стене так и висела его фотография: молодой, в армейской форме, улыбается щербато. Галина всякий раз отводила от снимка глаза — и всякий раз заставляла себя посмотреть.
Дни пошли тяжёлые, вязкие. Каша по утрам, таблетки по часам, давление, уколы, которые приходила ставить всё та же Тамара. Галина моталась челноком между двумя домами, регистратурой в поликлинике и Вериной квартирой. Дети помогали как могли: Митя бегал в аптеку, Ника читала бабушке вслух, водя пальцем по строчкам и смешно хмурясь на трудных словах.
Сперва Вера Павловна дичилась. То кашу отодвинет — «не хочу», то отвернётся к стене. А раз, когда Галина поправляла ей подушку, вдруг сказала тихо, не глядя:
— Ты не думай. Я не за квартиру… перед тобой-то. Я и без всякой квартиры… — и замолчала, не договорив, будто самой стало совестно.
Кольцо лежало в серванте, в синей бархатной коробочке, потёртой по углам. Красный камушек, гранёный, в простой жёлтой оправе. Про это кольцо Вера Павловна рассказывала всю жизнь: бабушкино, маменькино, единственная фамильная ценность, золото да настоящий камень, чуть ли не рубин. И всегда, сколько Галина помнила, прибавляла: «Светочке отойдёт. Свете. Она — кровь моя».
Кровь моя. Этих двух слов Галина наслушалась за годы вдоволь. Света — кровь. А Галина так, сбоку припёка. Привёл Андрей в дом девчонку из общежития, без роду-племени, ни кола ни двора, — Вера терпела, поджав губы. Внуков, и тех приняла прохладно: «городские у вас понятия, не по-нашему детей растите».
А потом Андрея не стало. В одночасье — сердце, прямо на смене, в тридцать восемь лет. И будто плотину прорвало не в ту сторону: Вера Павловна закрылась, окаменела. Звонила всё реже, на дни рождения внуков отговаривалась хворью, деньги если и слала — то Светке в Краснодар. Галина первое время сама набивалась: приезжайте, мама, внуки скучают. В ответ — «занята», «нездоровится», «потом». Потом да потом — да и расхотелось напрашиваться туда, где не ждут.
И вот теперь это «потом» сидело у её постели, подавало морс с ложечки и грело на батарее бабкины шерстяные носки.
Светлана приехала на третьей неделе. На два дня. Влетела в квартиру вся в духах, с чемоданом на колёсиках, окинула всё хозяйским глазом.
— Мам, ну ты даёшь, напугала всех, — чмокнула воздух у Вериной щеки. — Да выглядишь нормально, чего ты разлеглась. — И сразу, деловито, Галине: — Так. Я на пару дней, не больше. Давай уж решать по-взрослому. Квартиру надо переоформлять, пока мама в себе. Я узнавала, как лучше сделать. И серьги мамины, кольцо — это всё бы описать…
— Света, — сказала Вера Павловна с подушки. Тихо, но Светлана осеклась.
— Что, мам?
— Ты хоть… спроси сперва, как я.
— Ну как ты, мам? Вижу же — живая, слава богу, — Светлана уже открывала сервант, шарила глазами по полкам. — Колечко-то где? А, вот оно. — Достала коробочку, щёлкнула крышкой, поднесла камень к окну, прищурилась. — Красивое. Надо в ломбард снести, оценить, сколько потянет. А то лежит без дела, только пылится.
Ника, девять лет, стояла в дверях и смотрела во все глаза. Потом тихонько подошла к бабушке, взяла её за руку:
— Баб Вера, а ты не умирай, ладно?
Вера Павловна задохнулась. Поглядела на тоненькую внучку, на её серьёзное личико — и вдруг по щеке у старухи покатилась слеза, прямо по тому самому поплывшему углу рта.
Светлана этого не заметила. Светлана разглядывала камень на свет.
Уехала Света через два дня — «дела, мам, ты же понимаешь, Артёмка, репетиторы». На пороге шепнула Галине, кивнув на сервант:
— Ты с квартирой не тяни. Я ж тебе доверяю.
Дверь закрылась. В квартире стало тихо и как будто чище.
Той же ночью Вера Павловна не спала. Галина, задремавшая в кресле, услышала из темноты:
— Галь. Галя. Не спишь?
— Не сплю, мам, — слово «мам» вырвалось само, она и не заметила.
— Сядь. Сядь рядом.
Галина пересела на край кровати. Старушечья рука, лёгкая, как птичья лапка, нашла её ладонь.
— Ты прости меня, Галя, — голос у Веры Павловны был теперь ровный, только очень тихий. — Я ведь не со зла была… Я как Андрюшу схоронила — мне белый свет не мил стал. А ты… ты на него похожа. Не лицом — а так. Засмеёшься чему — и он будто рядом. Я и смотреть на тебя не могла, понимаешь? Кольнёт — и насквозь. Вот и отворачивалась. Думала — Светку любить легче. Она далеко, она чужого горя не бередит. А ты рядом, ты — живая рана…
Галина молчала, только сжимала сухую руку.
— Дура я старая, — выдохнула Вера Павловна. — Внуков своих… четыре года… Никушка вон какая выросла, а я и не видала, как. И за квартиру ты не держись, я Светке её не отпишу, я тебе…
— Не надо, мам. Не про квартиру сейчас.
— Не про квартиру, — согласилась свекровь. И впервые за все годы прибавила: — Дочка.
Деньги были нужны — на лекарства, на сиделку хоть на полдня, чтоб Галине не разорваться надвое. И Вера Павловна сказала:
— Возьми кольцо. Снеси, продай. Золото, камень — что-нибудь да дадут. Не побирайся ты из-за меня по соседям. Маменькино оно, да маменька бы первая велела: живым — живое.
Галина не хотела. Но деваться было некуда — отнесла коробочку к ювелиру в центре, в крошечную лавочку, где старичок в очёчках полжизни сидел над лупой.
Он долго вертел кольцо в пальцах, цокал языком, тёр камень мягкой тряпицей, царапал чем-то стёклышко.
— Ну что вам сказать, хозяюшка… — протянул наконец. — Работа славная, старая, может, и дореволюционная. А только металл — латунь. Позолота вон давно сошла. А камень… — он улыбнулся виновато, — камень-то стекло. Стразик. Гранёное стёклышко, крашеное в красное. Красивое, спору нет, а цена ему — сами понимаете. Рубль за фунт, как в старину говаривали.
Галина даже улыбнулась с облегчением — не придётся, выходит, продавать. И пошла домой со стекляшкой в кармане.
А вечером позвонила Светлана. Видать, дозналась через Тамару, что кольцо носили оценивать. Голос был злой, звонкий:
— Ты что это мамино кольцо по ломбардам таскаешь?! Оно моё, обещанное! Сколько дали? Говори давай!
— Нисколько, Света. Оценили только. Латунь это и стекло. Стёклышко крашеное. Копейки ему цена.
Молчание в трубке. Долгое.
А потом Светлана засмеялась — коротко, нехорошо:
— Стекло?! Вот это да-а. А мать всю жизнь тряслась: «фамильное, бабушкино, тебе одной отойдёт»… Стекляшку мне сватала! Ну спасибо, удружила, мамочка. — И уже без всякого смеха, сухо: — Ладно. Раз так — квартиру делите как хотите, мне с вашей нищеты ловить нечего. И не звоните больше по пустякам.
Гудки.
Вера Павловна слышала всё — телефон лежал рядом, на одеяле. Старушка смотрела в потолок, и по лицу её было видно, как внутри что-то медленно, окончательно становится на свои места.
— Стекло, — проговорила она тихо. — Всю жизнь берегла, дочери завещала… а оно — стекло. И она — за стекло. — Помолчала и вдруг усмехнулась, светло так, сквозь слёзы: — А ты без всякого золота пришла. На пустое место пришла, к нелюбимой свекрови, среди ночи прибежала. Вот и считай теперь, где тут золото, а где стекло.
К лету Вера Павловна окрепла. Рука слушалась плохо, но ходить стала сама, и речь почти выправилась. Жить одной всё равно не вышло — да она больше и не захотела одна. Галина перевезла её к себе: тесновато в трёшке, зато все под одной крышей. Веру Павловну определили в маленькую комнату — ту, что посветлее.
По воскресеньям в доме теперь лепили пельмени — всем гуртом, на большом столе, в муке по локоть. Митя раскатывал тесто, Ника лепила кривенькие, Галина защипывала, а Вера Павловна, сидя во главе стола, командовала тонким голосом: «Туже, туже защипывай, развалятся же в кипятке!» — и была счастлива этой своей командой, как генерал на параде.
А стекляшку — то самое кольцо — Вера Павловна однажды надела Нике на пальчик. Великовато, само собой, болталось. Тогда продели в него тонкую ленточку, и стала Ника носить красный камушек на шее, как медальон.
— Бабушкино, — говорила девочка важно, показывая подружкам во дворе. — Настоящее. С красным камнем.
— Настоящее, — кивала Вера Павловна. — Самое что ни на есть настоящее.
И когда вечерами заходящее солнце било в окно, дешёвое гранёное стёклышко вспыхивало на тонкой шейке внучки таким живым, тёплым огнём, что никакому рубину было с ним не сравниться. Потому что цена ему теперь была — не латунь и не золото. Цена ему была — родная кровь, которая, как оказалось, вовсе не по жилам течёт. А по сердцу.
