Телефон завибрировал на столе третий раз подряд, и третий раз Кирилл, не глядя, отвёл вызов большим пальцем.
— На чём мы остановились? — спросил он, обводя взглядом длинный стол.
За столом сидели восемь человек и ждали только одного — его слова. Бумаги были готовы, цифры сходились, оставалось поставить подпись под сделкой, которую он вёл почти год. В большое окно был виден весь город — отсюда, с верхнего этажа, он казался маленьким и понятным, как макет на столе у архитектора.
Телефон снова засветился. «Мама».
— Извините, — Кирилл перевернул аппарат экраном вниз. — Продолжаем.
Помощница тихо наклонилась к нему:
— Может, всё-таки ответите? Шестой раз за утро.
— Подпишем — перезвоню, — он улыбнулся партнёрам той улыбкой, которую они между собой называли «фирменной». — Итак, господа…
Перезвонил он через два часа. Между делом, спускаясь в лифте.
— Мам, ну что у тебя стряслось? Я на работе, у меня каждая минута расписана.
— Кирюша, сыночек… — голос матери дрогнул и тут же выровнялся, будто она испугалась собственной слабости. — Я не вовремя, да? Ты прости. Я так, по пустякам.
— Что случилось-то?
— Да отец… Прихватило его. Второй день почти не встаёт. Я подумала, может, ты подскажешь, к кому обратиться…
— Мам. — Кирилл вышел из лифта, прижал плечом телефон, на ходу кивая кому-то в коридоре. — Сходите в больницу, в чём вопрос. Деньги переведу сегодня же. Платный приём, любой врач — только скажи.
— Так у нас же тут не город, сынок. Один врач на три деревни…
— Значит, такси до района. Тётю Зою попроси, она же на машине. Я оплачу. Всё, мам, меня ждут. Целую.
Он убрал телефон и уже через минуту думал о другом.
***
Дома было тихо и тепло. Соня сидела на полу и старательно рисовала, высунув кончик языка.
— Пап, а это деду. Смотри.
На листе — кривой домик, три кривых человечка и солнце во весь лист.
— Красиво, — Кирилл потрепал дочку по макушке, толком не разглядывая. — Кому, говоришь?
— Деду Грише. Ты отвезёшь?
— Отвезу как-нибудь.
Из кухни вышла Марина, вытирая руки полотенцем.
— Звонила твоя мама. Мне. — Она сказала это спокойно, но Кирилл сразу насторожился. — Кирилл, она плакала. И не хотела, чтобы я тебе говорила, что плакала.
— Она вечно всё драматизирует. Я перевёл им денег, сказал — пусть идут к платному врачу.
— Она не про деньги звонила. — Марина села напротив. — Она про тебя. Говорит, год тебя живьём не видела.
Кирилл хотел ответить что-нибудь лёгкое, привычное — про сделку, про то, что вот закроет её и сразу, обязательно… Но Соня подняла голову от рисунка:
— А деда Гриша мне лошадку обещал. Деревянную. Он сам режет. Где лошадка, пап?
Кирилл вдруг вспомнил эту лошадку. Не Сонину — свою. Отец выстругал ему точно такую же лет тридцать назад, сидел над ней долгими вечерами на кухне. И она до сих пор стояла у Кирилла в кабинете — на полке с наградами, маленькая, потёртая, рядом с тяжёлыми стеклянными статуэтками, которые ему вручали на сценах под аплодисменты. Гости иногда спрашивали, что это за грубая деревяшка среди всего блеска. Кирилл отшучивался.
— Будет лошадка, — сказал он тихо. — Обязательно будет.
***
Телефон зазвонил поздно, ближе к полуночи. «Мама». В этот раз Кирилл ответил сразу.
— Мам? Что с отцом?
— Кирюш… — Она долго молчала, и в этом молчании было больше, чем во всех утренних словах. — Ты только не сердись на меня, старую. Я тебе всё «хорошо у нас, хорошо». А оно не хорошо, сынок. Совсем не хорошо.
— Говори. — Он сел на кровати.
— Отцу ночами плохо. Сердце. Дойдёт до калитки — и встаёт, воздуха не хватает, держится за забор, пережидает. Губы синеют. А ляжет — дышать тяжело, подушку повыше подкладывает, так и спит почти сидя. Я свозила его в районную больницу. Послушали, кардиограмму сняли, говорят — плохо дело, нужно направление, в область, в большой центр, где сердцем занимаются. А направление это пока выпишут, пока очередь… Я ж в их бумагах ничего не понимаю, Кирюша. Хожу, прошу, а на меня смотрят как на пустое место. Растерялась я, сынок. Совсем растерялась.
— Почему ты раньше не сказала? По-настоящему не сказала?
— Так ты ж большой человек теперь. — Мать произнесла это без упрёка, просто, и от этой простоты Кирилла будто окатило холодом. — У тебя дела, люди. Куда я со своим стариком. Думала, обойдётся как-нибудь. Тётя Зоя вон капли носит… Какие капли, Кирюш. Я же вижу, что ему день ото дня хуже. Боюсь я. Боюсь не успеть.
В трубке стало совсем тихо.
— Мам, — сказал Кирилл, и собственный голос показался ему чужим. — Ничего больше не делайте. Слышишь? Никуда не ходи, никого не проси. Я уже еду. Сам.
— Куда ж ты на ночь глядя…
— Мам. Я еду.
Он положил трубку и долго сидел, глядя в одну точку. Потом встал и начал собираться. Марина приподнялась на локте:
— Я с тобой?
— Останься с Соней. Позвоню, как доберусь.
Он зашёл в кабинет, постоял у полки. Снял с неё деревянную лошадку — лёгкую, тёплую на ощупь, всю в мелких бороздках от отцовых рук — и сунул в карман куртки. Стеклянные статуэтки остались стоять, и впервые они показались ему именно тем, чем были: красивыми тяжёлыми стекляшками.
***
Город кончился быстро, потом кончились и фонари. Кирилл вёл машину почти всю ночь, и чем дальше, тем меньше получалось думать о сделке, о подписях, о партнёрах, которые утром не найдут его на месте.
Думалось о другом. О том, как отец, присев на корточки, учил его держать в руках инструмент, как дул на оструганную щепку и говорил: «Дерево, сын, оно живое. Поспешишь — сломаешь. С ним по-доброму надо». О том, как мать стояла у калитки с пирогами, когда он первый раз уезжал в город, — маленькая, в том же платке, и махала рукой, пока машина не скрывалась за поворотом.
А ещё думалось о том, сколько раз за последние годы он отмахивался. «Потом». «Вот закрою проект — и сразу». «Пусть тётя Зоя». «Переведу денег». Деньги ведь всё решают, разве нет? У отца есть соседи. У матери есть подруги. Есть районная больница, есть платные врачи. На всё есть кто-то другой.
Только этой ночью, на пустой дороге, до него наконец дошло простое: другие — это и были он сам. Просто он передоверил себя другим. Откупился собой.
К рассвету он въехал в посёлок, где не был три года.
***
Мать открыла так быстро, будто стояла за дверью всю ночь. Маленькая, в наброшенном на плечи платке, она вцепилась в сына и не сразу смогла говорить.
— Приехал… Приехал, сыночек…
Отец лежал в комнате, на высоко взбитых подушках. За три года он стал меньше, суше, и Кирилл, привыкший помнить отца большим, на секунду растерялся.
— О, начальство пожаловало, — отец попытался усмехнуться, но даже это далось ему трудно, с придыханием. — Зря гнал. Из-за меня-то. Подумаешь, мотор барахлит. Старый мотор, чего ж ему.
— Лежи, пап. Не разговаривай.
— Будешь мне ещё указывать. — Отец посмотрел на сына, и в глазах его было всё сразу — и радость, и стыд, и упрямство. — Я тебя не для того растил, чтоб ты на меня своё время тратил. У тебя вон город целый.
Кирилл сел на край кровати, взял отцовскую руку — большую, в трещинках, с навсегда въевшейся в кожу древесной пылью. Той самой рукой, что выстругала когда-то лошадку.
— Я лошадку привёз, — невпопад сказал он и достал из кармана. — Помнишь? Соне такую же обещал. Она тебе рисунок передала. Вот.
Отец взял детский листок, долго смотрел на кривой домик и трёх человечков. И отвернулся к стене. Плечи его мелко вздрагивали.
— Гриша, — испуганно начала мать.
— Всё, всё, — глухо отозвался отец. — Это я так. Соринка в глаз.
***
Дальше Кирилл делал то, что умел лучше всего, — решал. Только теперь это были не контракты.
К полудню он уже знал по имени-отчеству заведующего районной больницей и сидел у него в кабинете. Терапевт выписал направление в область, в сосудистый центр, — но честно предупредил: по записи туда ждать недели. Кирилл ждать не стал. К вечеру он созвонился с центром, оплатил консультацию кардиолога на утро, перестелил отцу заднее сиденье машины и сам, осторожно, в полглаза следя за каждой выбоиной, повёз его за двести километров.
В областном центре отца обследовали быстро. Немолодой врач долго разглядывал снимки, потом снял очки.
— Если по-честному, затянули вы. Но не критично — успели. Сосуд сужен, сердцу тяжело гонять кровь, оттого и приступы, оттого и воздуха не хватает. Поставим стент — расширим сосуд изнутри, и заработает ваш мотор почти как новый. Делаем здесь же. Бесплатно, по квоте. Состояние позволяет не тянуть — подвинем очередь.
— Сколько? — по привычке спросил Кирилл и осёкся.
— Нисколько. Сказано же — бесплатно. — Врач посмотрел на него поверх очков. — Вы другого не путайте, молодой человек. Тут не деньгами берут. Тут берут тем, что кто-то рядом сидит, бумаги эти носит, в очереди стоит, на вопросы за старика отвечает. Ваш отец один бы не дошёл. И матушка ваша одна не дошла бы — заплутала бы в коридорах да и махнула рукой. А вы дошли. Считайте, это уже половина лечения.
Кирилл молчал. Он привык, что всё на свете имеет цену и что цену эту он в состоянии заплатить. Оказалось, есть вещи, которые не покупаются. Их можно только успеть отдать вовремя. Своими руками. Своим временем.
Операцию назначили через три дня. Кирилл снял комнату рядом с центром, привёз мать, и они ждали вместе — он, привыкший решать судьбы одним росчерком, не находил себе места: считал плитки на полу, по десять раз набирал Марину, выходил и снова заходил.
— Деда уже починили? — деловито спрашивала по телефону Соня.
— Чинят, доча. Хорошие мастера. Скоро.
Когда врач вышел в коридор и устало стянул шапочку, Кирилл встал так резко, что качнулся.
— Всё хорошо. Спокойно. Сосуд открыли, кровоток пошёл. Отдыхать ему теперь да беречься. Но мотор, как вы говорите, ещё послужит.
Мать беззвучно заплакала и стала мелко крестить закрытую дверь палаты. А Кирилл впервые за много лет не знал, что сказать, и просто обнял её — маленькую, в том же платке.
***
Прошло три недели.
Отец уже выходил на крыльцо. Садился на ступеньку, клал на колени деревяшку и неспешно водил по ней инструментом, и из-под его руки понемногу проступала новая лошадка — для Сони.
Приехали все. Соня, увидев деда, сначала спряталась за отца, а через десять минут уже сидела у старика на коленях и важно объясняла, какую лошадке надо гриву и какой хвост.
— А ты, дед, не болей больше, — строго велела она. — А то папа сказал, ты теперь с новым мотором. Как машина.
— Как машина, — серьёзно согласился отец и подмигнул сыну. — Ещё вас всех перегоню.
Мать сновала из дома во двор с пирогами, останавливалась, смотрела на сына, на внучку, на мужа — и снова бежала на кухню, будто боялась расплакаться у всех на виду.
Вечером Кирилл вышел во двор один. Достал телефон — там было одиннадцать пропущенных по работе, и сделка, кажется, всё-таки сдвинулась без него, и кто-то был очень недоволен. Он посмотрел на экран и убрал телефон в карман.
В другом кармане лежала старая лошадка — та, тридцатилетняя. Он так и возил её с собой все эти дни. Маленькая, потёртая, она вдруг стала ему дороже всех стеклянных статуэток, что стояли на полке под аплодисменты.
Странная штука — жизнь. Можно построить под окном целый город, можно научиться решать всё одним звонком и одной подписью. А потом за одну ночь понять, что вся твоя сила — не в этом. Что большой человек — не тот, кого ждут за длинным столом, а тот, кого ждут дома. Кого встречает у калитки маленькая мать в наброшенном платке и говорит: «Приехал, сыночек».
И что крепче всего на свете держит тебя не то, чего ты добился. А те, к кому всегда можно вернуться. Те, от кого ты — родом.
— Пап, ты идёшь? — крикнула с крыльца Соня. — Деда лошадку дорезал!
Кирилл оглянулся на освещённые тёплым светом окна родительского дома.
— Иду, — отозвался он. — Уже иду.
