Марина стояла у окна и смотрела, как Дмитрий выходит из подъезда. Широкие плечи, уверенная походка, аккуратно подстриженный затылок — любой женщине на зависть муж. Вот только завидовать себе она почему-то не торопилась.
— Везёт тебе, Маринка, — твердили подруги. — Работящий, непьющий, руки золотые. Всё в дом несёт, о семье думает. Где таких сейчас найдёшь?
Подруги знали их семью не первый год. Удивлялись искренне. А сама Марина этих восторгов давно не разделяла.
Десять лет брака обернулись тихим болотом. Без ссор, без примирений, без той самой искры, о которой столько пишут в книгах и снимают в кино. Просто два человека под одной крышей, научившиеся не мешать друг другу. И ладно.
Мать её, кстати, собиралась замуж в третий раз — в свои пятьдесят восемь. «Любви все возрасты покорны», — приговаривала она, примеряя платье цвета шампанского. Может, и правда так жить надо? Не засиживаться, не терпеть, искать своё?
Дмитрий был старше на пять лет, и Марина в шутку называла его по имени-отчеству: «Дмитрий Сергеевич». Не от почтения — скорее от какой-то внутренней дистанции, что образовалась между ними незаметно. Как трещина в стене.
В спальню они заходили, чтобы спать. Просто спать. Обсудить, что купить на выходных, куда отвезти сына на секцию, когда ехать на дачу красить забор. Обычные разговоры обычных людей, и ничего больше.
По характеру Дмитрий был мягким, покладистым. Работал на заводе мастером смены, иногда без выходных. Это не мешало ему по вечерам мыть посуду, проверять у Кирюшки уроки, а в субботу драить полы. Не считал зазорным — в его семье так было принято. Родители прожили вместе тридцать пять лет и до сих пор на прогулках держались за руки.
С работы он всегда старался встретить жену. Вдруг сумки тяжёлые? Вдруг темно? Вдруг просто приятно пройтись вместе? Зарплату отдавал до копейки — и основную, и премиальные, и подработки. Никогда не спрашивал, куда она тратит. Доверял.
Иногда ему делалось обидно. Марина всё чаще уходила вечерами в другую комнату — сериалы смотреть или телефон листать. А ему так хотелось обнять её, прижать к себе, почувствовать тепло.
«Устаёт, наверное», — убеждал он себя, глядя в потолок. Работа в школе — одни нервы. Надо бы её на море отправить, пусть отдохнёт. А лучше уговорить уволиться. Зачем ей эти копейки и чужие дети? Скоро повышение обещают, заживём получше.
Её резкие перепады настроения он старался сглаживать. Понимал, что жена хочет к морю — покупал путёвки для неё и сына. Сам оставался: работа не ждёт. Отдохнёт как-нибудь потом.
Никогда не устраивал сцен, не проверял телефон, не задавал лишних вопросов. Доверял, потому что сам был честен. Искать утешения на стороне — такое ему и в голову не приходило.
Несколько лет он заводил разговоры о втором ребёнке. Обещал помогать, брать отпуск, вставать ночами. Марина отрезала: не время, хочется пожить для себя, одного достаточно. Пришлось смириться.
А потом она прочла в какой-то книге фразу, которая засела в голове: «Не бойтесь расставаться, бойтесь жить без любви». И начала думать. Квартира хорошая, машина есть, на даче баня новая. Но разве это счастье? Разве нельзя попробовать иначе?
Ей тридцать два. Фигура на месте, лицо ещё свежее. Правда, в школе из мужчин — только физрук с пивным животом да трудовик предпенсионного возраста. Не разгуляешься. Вот бы на курорт куда-нибудь, в Турцию или Египет. Там, говорят, такие страсти кипят, такие романы случаются!
Глядя на Дмитрия — домашнего, предсказуемого, вечно в растянутой футболке у телевизора — она понимала: без женской заботы он пропадёт. Значит, прежде чем уходить, нужно его куда-то пристроить. Только куда?
Подруги все замужем. Одна терпит мужа-выпивоху, другая — гулящего. Менять ничего не хотят. Придётся искать среди соседок.
Одна из них, Жанна с пятого этажа, давно поглядывала на Дмитрия с интересом. Когда Марина пригласила её встретить Новый год вместе, та явилась в таком платье, что Дмитрий весь вечер не знал, куда глаза девать. Декольте чуть не до пупка, разрез до бедра, духи на весь подъезд.
Жанна притащила домашние пироги и весь вечер пыталась впихнуть их в Дмитрия, прижимаясь к нему при каждом удобном случае. Смеялась громко, трогала за плечо, за руку.
«Вертихвостка», — решила Марина. Такая ему не пара. Нужно кого-то поскромнее.
Поиски затянулись до весны. Наконец нашёлся подходящий вариант: Светлана, соседка по даче. Тихая, с дочкой-подростком, давно одна. Подруги говорили — женщина порядочная, настрадалась, мужика оценит.
На майские семья выбралась на дачу. Повод был серьёзный: Дмитрия повысили до начальника цеха. Теперь и зарплата другая, и перспективы.
День выдался тёплый, пахло черёмухой и дымом от мангала. Кирюшка носился по участку с соседскими мальчишками, Дмитрий переворачивал шашлыки, Марина накрывала стол под старой яблоней.
Светлану она позвала специально — посмотреть, как та себя поведёт. Гостья пришла в простом сарафане, с яблочным пирогом. Держалась скромно, больше молчала, улыбалась застенчиво.
Выпили за повышение, за весну, за хозяев. Дмитрий раскраснелся от вина и похвал. Кто-то включил музыку, и Светлана вдруг потянула его танцевать.
Марина смотрела из-за стола. Вот Светлана положила голову ему на плечо. Её рука скользнула по его спине. Приподнялась на цыпочки, потянулась к его лицу…
Что-то горячее и злое поднялось в груди. Марина вскочила, опрокинув стул.
— Руки убери! — голос сорвался на крик.
Подлетела к ним, оттолкнула Светлану — та едва устояла. А потом, сама не понимая зачем, влепила пощёчину Дмитрию.
Он стоял растерянный, с красным пятном на щеке.
— Марин, ты чего? Я же ничего…
— Молчи!
Светлана, бледная и испуганная, что-то пробормотала и быстро ушла к себе. Кирюшка замер у забора с открытым ртом.
Вечером они сидели на веранде. За окном темнело, пахло остывшими углями и мокрой травой.
— Я хотела тебя с ней свести, — сказала Марина глухо. — Со Светланой. И раньше пыталась, с другими. Потому что… мне скучно. Надоело так жить. Хочу чего-то настоящего, понимаешь?
Дмитрий долго молчал. Лицо его будто осунулось за эти минуты, вокруг глаз проступили морщины, которых она раньше не замечала.
— Я думал, у нас всё хорошо, — проговорил он наконец. — Сын растёт, дом есть, не ругаемся… Люблю тебя, Марин. Не изменял никогда. Чего тебе не хватает-то?
Она не ответила. А что тут скажешь?
Ночью Марина лежала в комнате сына, слушала его сонное дыхание и думала. Может, зря всё это затеяла? Подруги вон терпят и пьянство, и безденежье, и измены. А она недовольна при полном благополучии. Может, просто научиться ценить то, что есть?
Утром собиралась извиниться. Сказать, что погорячилась, что любит, что всё будет по-другому.
На кухне её ждала записка.
«Марина, спасибо тебе за эти годы. Ты заслуживаешь быть счастливой. Прости, что не смог дать тебе того, чего ты хотела».
Она бросилась в спальню. Шкаф открыт, плечики пустые. В ванной нет его бритвы, зубной щётки, полотенца.
Ушёл.
Марина опустилась на кровать и заплакала. Слёзы текли сами — горькие и бессмысленные. Ведь она этого хотела. Сама всё устроила. Только почему так больно?
Дмитрий не вернулся. Ни через неделю, ни через месяц. На звонки не отвечал, на сообщения — тоже.
Для себя он сделал простой вывод: его не любят, в нём не нуждаются, с ним несчастливы. Значит, надо отпустить и начать сначала.
У него получилось.
Через полгода женился. Наташа работала кассиром в супермаркете через дорогу от завода. Тихая, невысокая, с усталыми глазами и доброй улыбкой. Одна растила дочку.
Она не верила своему счастью. Гладила ему рубашки, готовила борщи, встречала с работы в прихожей. Делала это с такой радостью, будто каждый день — праздник.
Через год родила ему сына. Ушла с работы, занялась домом. Берегла мужа, ценила каждый прожитый вместе день.
А Марина осталась одна.
Все её попытки найти то самое, настоящее, кончились ничем. Один был красивый, но без работы. Другой при деньгах, но уже с женой. Третий просто исчез после третьего свидания.
Она невольно сравнивала их с Дмитрием. С каждым разом сравнение выходило всё горше.
— Неблагодарные они, мужики, — жаловалась она подругам за бокалом вина. — Молодость свою отдала, силы вложила. А пользуется теперь другая.
Подруги кивали, поддакивали. А про себя думали одно и то же.
Только вслух никто не сказал.
…Двери не запирают снаружи. Их запирают изнутри — те, кто боится выйти. А иногда выходят сами. Когда уже поздно.
