Счётчик Гейгера взвыл, как раненая чайка. Марина выронила кружку — кофе растёкся по навигационным картам, превращая побережье Африки в коричневое месиво.
— Капитан, это… это не может быть правильно. — Павел держал прибор на вытянутой руке, словно тот мог укусить. На лбу старшего механика блестели капли пота, хотя в трюме было холодно.
Марина спустилась по трапу, придерживаясь за поручень. Двадцать лет в море научили её одному: когда Павел потеет в холодном трюме — жди беды.
Контейнер номер сорок семь выглядел как все остальные. Синий металл, стандартная маркировка, пломбы на месте. Только счётчик Гейгера орал всё громче, и красная лампочка мигала, как маяк в тумане.
— Сколько? — Марина не узнала свой голос.
— Восемьсот микрорентген в час. В десять раз выше нормы.
Она потянулась к телефону, но Павел перехватил её руку:
— Капитан, если узнают наверху…
— Костя! — Марина крикнула так, что эхо прокатилось по трюму. — Костя, ко мне в трюм! Живо!
Молодой штурман появился через минуту — рубашка наполовину расстёгнута, волосы торчат во все стороны. Увидел счётчик Гейгера и попятился.
— Какого… Что это за хрень?
— Это, Костя, причина, по которой ты сейчас же поднимешься наверх и никому — слышишь, никому — не скажешь ни слова. Павел, изолируйте сектор. Никого сюда не пускать.
— Марина Сергеевна, мы же… мы же все тут облучаемся! — Костя вцепился в поручень трапа. На костяшках пальцев проступили белые пятна.
— Пока — только я и Павел. И так останется, если не будешь паниковать. Иди.
Костя полез наверх, бормоча что-то про беременную жену. Марина достала телефон. На заставке — фотография, которую прислала дочь неделю назад. Крошечное личико в кружевном чепчике. Внучка. Которую она должна была увидеть через две недели, после этого последнего рейса.
— Павел, сколько у нас свинцовых листов?
— Три десятка, не больше. Капитан, этого не хватит. Нужно разворачиваться.
Марина посмотрела на часы. До порта назначения — шестьдесят два часа хода. До ближайшего порта за кормой — девяносто.
— В трюме у нас двадцать тонн антибиотиков и противовирусных препаратов. — Она говорила медленно, словно объясняла ребёнку. — В больнице Момбасы ждут триста детей с менингитом. Если мы развернёмся…
— Если мы не развернёмся, через четверо суток тут будет плавучий морг!
Павел редко повышал голос. За пятнадцать лет совместных рейсов Марина слышала это дважды — когда горел машинный отсек и когда шторм снёс половину надстройки.
Она набрала номер компании. Гудки казались бесконечными.
— «Транспасифик Шиппинг», чем могу помочь?
— Говорит капитан Волкова, борт «Полярная звезда». Соедините с директором по безопасности. Срочно.
— Одну минуту… Простите, мистер Чэнь на совещании. Могу я передать сообщение?
— Передайте, что в его гребаном контейнере течёт радиация, и если он через пять минут не будет на связи, я выкину всё его барахло за борт!
Трубку бросили. Марина набрала номер ещё раз — занято. Ещё — недоступен.
— Суки. — Она швырнула телефон Павлу. — Дозвонишься — включи громкую связь. Я в рубке.
Наверху уже собралась половина экипажа. Новости на судне расходились быстрее, чем крысы по трюму. Костя стоял у штурвала, вцепившись в него, как в спасательный круг. Боцман Семён что-то шептал кочегарам. Судовой врач Игорь листал какой-то справочник.
— Так, мужики. — Марина села в капитанское кресло. Кожа скрипнула под её весом. — У нас проблема. В трюме радиоактивный контейнер. Фон превышен, но не критично. Есть время добраться до порта.
— До какого порта? — Семён шагнул вперёд. Шестьдесят лет, из них сорок в море. Седая борода тряслась от возмущения. — Нас туда на пушечный выстрел не подпустят!
— В Момбасе есть спецслужбы. Разберутся.
— Разберутся с нашими трупами! Капитан, это же… это же Чернобыль какой-то!
— Это восемьсот микрорентген. — Игорь поднял голову от справочника. — При такой дозе критическое облучение наступит через… — он сглотнул, — через девяносто шесть часов. Если не покидать зону.
— А если покидать?
— Если изолировать трюм и находиться там не больше часа в сутки — можем продержаться неделю без серьёзных последствий.
Костя рассмеялся. Смех вышел похожим на кашель:
— Неделю! А потом что? Волосы выпадут? Кровь из носа? Я видел фильмы про это дерьмо!
— Костя, выйди и умойся. — Марина встала. — Всем остальным — по местам. Курс прежний.
— Ты спятила? — Семён ударил кулаком по переборке. — У меня внуки!
— А в Момбасе — триста чужих внуков с менингитом. Без наших лекарств они сдохнут через трое суток.
— Это не наша проблема!
— Теперь наша. — Марина подошла к радисту вплотную. От него пахло табаком и страхом. — Семён, я не держу никого. Хочешь уйти — шлюпки на месте. До берега двести миль, доберёшься.
В рубке повисла тишина. Только автопилот попискивал, удерживая курс.
— Я передам SOS. — Семён развернулся к радиостанции. — Пусть приходят и забирают нас.
Марина выдернула штекер питания.
— Никаких сигналов. Нас развернут, и дети умрут.
— А мы? Мы не умрём?
— У нас есть шанс. У них — нет.
Костя сполз по переборке на пол. Игорь продолжал листать справочник, бормоча цифры. Кочегары переглянулись и молча вышли — вахта есть вахта, радиация не радиация.
Телефон в руках Павла ожил. Голос из динамика был елейным, как машинное масло:
— Капитан Волкова? Говорит Майкл Чэнь. Я понимаю ваше беспокойство, но уверяю, наша компания соблюдает все протоколы безопасности. Контейнер сорок семь содержит медицинское оборудование, как указано в манифесте.
— Медицинское оборудование не фонит на восемьсот микрорентген!
— Возможно, ваше оборудование неисправно. Рекомендую проверить…
— Слушайте сюда, мистер елейная задница. — Марина вырвала телефон у Павла. — Либо вы сейчас же говорите, что за дрянь в контейнере, либо я выхожу в эфир на международной частоте бедствия и рассказываю всему морскому сообществу, как «Транспасифик» возит радиоактивные отходы под видом медоборудования.
Молчание. Потом вздох:
— Капитан, давайте не будем делать поспешных… В контейнере действительно медицинское оборудование. Отработанные рентгеновские пластины. Они должны были быть дополнительно экранированы, но… видимо, произошла ошибка при упаковке.
— Ошибка? Вы подставили мой экипаж из-за ошибки?
— Мы готовы компенсировать… Миллион долларов на судно. При условии, что вы довезёте груз и не будете распространяться об инциденте.
Марина посмотрела на Павла. Тот покачал головой — он знал её ответ.
— Засуньте свой миллион туда же, где прятали документы на этот контейнер. Мы довезём груз, но не ради ваших денег.
Она бросила трубку.
— Павел, организуй вахты. В трюм — только в защите и не больше часа. Игорь, подготовь йодид калия для всех. Костя… Костя, чёрт возьми, встань с пола!
Штурман поднялся, держась за переборку:
— Я… я не могу, Марина Сергеевна. У меня жена на седьмом месяце. Если я… если со мной что-то случится…
— Ничего не случится. Девяносто шесть часов, помнишь? Мы успеем.
— А если нет? Если этот контейнер рванёт? И если доза больше?
Марина устало потёрла лицо. Кожа казалась чужой — сухой, как старая карта.
— Тогда твой ребёнок родится сиротой. Но триста детей в Момбасе останутся живы. Выбирай.
К вечеру половина экипажа собралась на корме. Семён таскал вещи в шлюпку, бормоча проклятия. За ним потянулись двое матросов и младший механик. Костя стоял в стороне, переминаясь с ноги на ногу.
Марина наблюдала с мостика. В руках — кружка остывшего чая. На столе — фотография внучки. Где-то там, за тысячи миль, дочь укладывает малышку спать, напевая ту же колыбельную, что когда-то пела ей Марина. «Спи, моя радость, усни, в доме погасли огни…»
— Капитан. — Павел встал рядом. — Семён передал SOS, пока вы были в каюте. Береговая охрана требует лечь в дрейф и ждать помощи.
— Сколько у нас народу остаётся?
— Если Костя уйдёт — семеро. Вдвоём машину не потянем.
Марина допила чай. Горечь осталась на языке — то ли от заварки, то ли от решения, которое предстояло принять.
— Готовь аварийное отключение радиосвязи. Скажем, что антенну снесло.
— Это же…
— Это подсудное дело, я знаю. Но если мы встанем, дети умрут. Павел, у меня внучка родилась. Месяц как. Я её ни разу не видела. Знаешь, что я об этом думаю?
Старший механик молча ждал.
— Думаю, что она вырастет в мире, где её бабка не дала сдохнуть тремстам детям. Это стоит того, чтобы… чтобы не увидеть, как она сделает первый шаг.
Павел кивнул и пошёл к радиорубке. Через пять минут антенна «случайно» оборвалась. Судно продолжило путь в радиомолчании.
Ночью Марина не спала. Сидела в капитанской каюте, перебирая старые вахтенные журналы. Двадцать лет записей. Штормы, поломки, праздники в море. На полях — пометки карандашом. «День рождения Павла — купить виски в следующем порту». «Костя сдал на штурмана — поздравить». «Позвонить дочке — у неё экзамены».
В дверь постучали. Вошёл Костя — бледный, с красными глазами.
— Марина Сергеевна, можно?
Она кивнула на стул. Костя сел, сгорбился, обхватил голову руками.
— Я не могу уйти. Но и остаться… Лена меня убьёт. Если радиация не убьёт раньше.
— Почему не можешь уйти?
— Потому что… — Он поднял голову. — Потому что вы остаётесь. Вы же могли приказать идти в ближайший порт. Могли свалить всё на форс-мажор. Но остались. С внучкой новорожденной. А я тут ною со своими страхами.
Марина налила ему чаю из термоса. Костя обхватил кружку ладонями, словно грелся.
— Знаешь, что сказала моя дочь, когда узнала о беременности? — Марина улыбнулась воспоминанию. — «Мам, я хочу, чтобы моя дочка гордилась бабушкой так же, как я». А я тогда подумала — чем гордиться? Что я всю жизнь железки по морю вожу?
— Это не просто железки сейчас.
— Вот именно. Не просто. Костя, я не могу приказать тебе остаться. Но если уйдёшь — потом всю жизнь будешь думать: а что, если бы остался? Спас бы детей или сдох от радиации?
— А если сдохну?
— Тогда хотя бы будешь знать, за что.
Утром Костя стоял за штурвалом. Семён с тремя матросами уходил в шлюпке — ругался, грозил судами, но уходил. Марина не вышла провожать. Только Павел стоял на корме, пока оранжевая точка не скрылась за горизонтом.
Оставшиеся разделили вахты. По часу в машинном отделении — больше нельзя, там фонило от соседства с трюмом. Игорь раздал йодид калия и дозиметры. Показания росли, но медленно. Пока в пределах допустимого.
На второй день сломался автопилот. Костя с Марином держали курс вручную, меняясь каждые четыре часа. Руки дрожали от усталости, глаза слипались. Павел с двумя оставшимися механиками елe удерживали обороты двигателя.
— Сорок часов до порта! — крикнул Костя, сверившись с GPS. — Продержимся?
Марина кивнула. Говорить не было сил. На столе в рубке стояли фотографии — у каждого свои. Внучка Марины. Беременная жена Кости. Старшие дети Павла. Они смотрели на эти лица и держали штурвал.
На третий день пришла лихорадка. Игорь сказал — первый признак. Не критично, но…
— Но что? — Павел вытирал пот со лба. В машинном было жарко, а теперь ещё и жар изнутри.
— Но лучше бы нас встречали с медиками.
— Они нас вообще не встретят без разрешения. — Марина проверила показания дозиметра. Тысяча двести. — Придётся прорываться.
— Как — прорываться? Нас же расстреляют!
— Не расстреляют. Судно с грузом радиации? Скорее окружат и будут уговаривать остановиться. А мы дойдём до причала и встанем. Пусть потом разбираются.
Костя засмеялся — нервно, с истерическими нотками:
— Пираты какие-то. Только вместо золота — лекарства, а вместо абордажа — лучевая болезнь.
— Зато войдём в историю. — Павел попытался улыбнуться. Получилось криво. — Радиоактивные робин гуды.
Двенадцать часов до порта. Марина уже не чувствовала ног. Костя дважды терял сознание — Игорь откачивал нашатырём. Павел кашлял кровью, но не отходил от машины.
И тут их засекли.
Три катера береговой охраны. Требования остановиться на трёх языках. Марина включила громкую связь:
— Говорит капитан судна «Полярная звезда». На борту медикаменты для детской больницы Момбасы. Критическая ситуация с радиацией. Требуется медицинская помощь и разгрузка. Останавливаться не буду. Повторяю — не буду.
Ответ пришёл незамедлительно:
— «Полярная звезда», вы обязаны прекратить движение! Это последнее предупреждение!
— Принято. — Марина отключила связь и повернулась к Косте: — Полный вперёд.
— Марина Сергеевна, они же…
— Стрелять не будут. Судно с радиацией — это тебе не контрабанда. А если и выстрелят… — Она пожала плечами. — Мы и так труп. Просто довезём его до места.
Катера окружили их, но не стреляли. Шли параллельным курсом, продолжая требования. Потом появился вертолёт. За ним — ещё два.
— Цирк приехал. — Павел ввалился в рубку, держась за косяк. — Капитан, машина на последнем издыхании. Если заглохнем…
— Не заглохнем. Сколько?
— Три часа. Может, четыре.
— Хватит.
Порт Момбаса показался на горизонте. Марина различала краны, контейнерные терминалы, здание портового управления. И скорые. Много скорых на причале.
— Приготовились, мужики. Сейчас нас встретят, как положено.
Она направила судно к дальнему причалу — подальше от пассажирских терминалов. Катера попытались отрезать путь, но сорокатысячетонная громадина не оставляла им шансов.
Последние метры. Марина сбросила обороты. Судно мягко ткнулось в причал. Она заглушила двигатель и упала в кресло.
— Всё. Приехали.
На причале уже суетились люди в защитных костюмах. Кто-то устанавливал ограждения. Кто-то разматывал шланги — видимо, для дезактивации. Скорые выстроились в очередь.
Марина достала телефон. Батарея почти села, но на один звонок хватит. Дочь ответила с третьего гудка:
— Мам? Мам, ты где? По новостям передают…
— Я в порту, солнышко. Всё хорошо. Как малышка?
— Мам, что происходит? Говорят, радиация, карантин…
— Потом расскажу. Покажи мне внучку.
На экране появилось крошечное личико. Глазки-бусинки, курносый носик, пухлые щёчки. Марина улыбнулась:
— Красавица. В бабушку.
— Мам, ты плачешь?
— Это от усталости. Поцелуй её за меня. Я… я скоро приеду. Наверное.
Люди в защитных костюмах уже поднимались на борт. Марина отключила телефон и закрыла глаза. В иллюминатор било африканское солнце. Где-то рядом плакал Костя — то ли от облегчения, то ли от страха. Павел что-то объяснял медикам.
Их увезли в больницу. Карантин, анализы, капельницы. Через стекло изолятора Марина видела телевизор в коридоре. Дикторша взволнованно говорила о героическом экипаже, доставившем жизненно важные лекарства. Показывали детскую больницу — врачи разбирали коробки, медсёстры готовили капельницы. На койках — дети. Много детей. Живых детей.
Павел в соседней палате поднял большой палец. Костя спал, обнимая телефон — наверное, дождался звонка жены. Игорь что-то записывал в блокнот — не иначе, мемуары начал.
Марина откинулась на подушку. Тело ломило, во рту — привкус металла. Врачи сказали: доза серьёзная, но не смертельная. Будет лечение, будут последствия. Но будет и жизнь.
Она снова посмотрела на телевизор. Там показывали их судно — окружённое оцеплением, с биозащитой на всех входах. Потом — контейнер номер сорок семь, который выгружали роботы. И снова больницу. Девочка лет пяти улыбалась в камеру, держа в руках плюшевого мишку. Подпись внизу: «Первые пациенты получили лекарства».
«Не зря», — подумала Марина. — «Не зря мы дошли».
В дверь постучали. Вошла медсестра — молодая африканка с глазами, как у той девочки с экрана.
— Капитан Волкова? Вам передача.
Она протянула конверт. Внутри — фотография. Медицинский персонал детской больницы. Человек тридцать — врачи, медсёстры, санитары. И надпись на обороте: «Спасибо. Вы спасли наших детей».
Марина прижала фотографию к груди. Потом достала телефон и отправила сообщение дочери: «Расскажешь внучке, когда подрастёт. Её бабка — не просто капитан. Её бабка — человек, который однажды сделал правильный выбор».
Ответ пришёл через минуту: «Я всегда это знала, мам. Выздоравливай. Мы ждём».
За окном садилось африканское солнце, окрашивая небо в цвет ржавчины. Где-то там, в детской больнице, триста детей получали шанс на жизнь. А здесь, в изоляторе, пять человек получали шанс понять: иногда правильный выбор — это не выбор между жизнью и смертью. Это выбор между своим страхом и чужой надеждой.
И они выбрали надежду.
Последний рейс завершён. Но история только начинается.
Автор: Гатиятулин Игорь