— Куда делась банка растворимого кофе? — Илья заглянул в навесной шкафчик, переставил шуршащую упаковку с гречкой и недоуменно посмотрел на меня. — Вчера же только новую открыли.
Я отложила кухонное полотенце. Банка испарилась. Как и палка сырокопченой колбасы в прошлую пятницу, и почти новый шерстяной плед с дивана в гостиной. Илья закрыл дверцу шкафчика, присел на табурет и провел ладонью по лицу.
— Соню надо спросить, — ответила я, вытирая и без того сухую столешницу. — Она в последнее время странная. С подработки приходит поздно, стипендия улетает за три дня.
— Думаешь, компания какая-то? — муж нахмурился, барабаня пальцами по столу.
— Думаю, нам надо с ней поговорить. Без криков и допросов. Сядем, нальем чаю.
В замке повернулся ключ. Соня зашла в прихожую, стянула куртку, долго возилась с заедающей молнией на ботинке. Ей было двадцать, она училась на третьем курсе технологического, и свою сознательную жизнь, лет с пяти, называла нас мамой и папой. Биологическую мать лишили родительских прав давно и бесповоротно.
Помню, как мы забирали Соню из детского дома. Сидит в углу, колготки гармошкой, в руках зажат облезлый деревянный кубик. Воспитательница шептала нам в коридоре, мол, не берите эту, гены свое возьмут, там мать беспробудная. Илья тогда подошел, забрал у Сони кубик и дал шоколадную конфету. Она конфету спрятала в карман, а кубик потребовала назад. Сказала, что из него дом строит. Вот этот дом мы ей и построили.
Соня прошла на кухню, села за стол напротив Ильи.
— Кофе ищете? — она посмотрела на пустую полку. — Я забрала. И плед тоже.
Мы с Ильей переглянулись.
— Кому? — коротко спросил муж.
Соня опустила голову, начала ковырять ногтем скатерть.
— Я Жанну нашла.
Имя прозвучало чужеродно, царапнуло слух. Я села рядом с дочерью.
— И как она? — спросила я ровным голосом.
— Плохо, — Соня подняла на меня покрасневшие глаза. Но плакать не стала. — Она болеет. Жить ей негде, из койко-места выгнали. Говорит, обманули с работой. Я ей студию сняла. В Ново-Алексеевском.
Илья поскреб подбородок.
— Студия там стоит двадцать тысяч в месяц. Плюс залог. Плюс коммуналка. На какие шиши, дочь?
— Я кредитку студенческую в банке оформила на сто тысяч, — быстро заговорила Соня, слова сыпались из нее горохом. — Плюс на вторую смену в кофейню перевелась. Пап, мам, ну вы поймите… Она же родная. Да, она оступилась в молодости. Но сейчас ей нужна помощь. Она плакала, просила прощения. Говорит, всё осознала и хочет начать сначала. Кто ей еще руку протянет?
— Хорошо, — сказал Илья, поднимаясь с табурета. — Адрес давай.
— Зачем? — Соня напряглась.
— Холодильник там есть? Стиральная машина? — Илья снял с крючка свою рабочую куртку. — Поедем, посмотрим, как устроилась твоя родственница. Продуктов завезем. Мебель проверим.
Мы заехали в супермаркет, набрали два тяжелых пакета: крупы, консервы, чай, макароны, хлеб. Илья нес оба пакета. Ново-Алексеевское встретило нас разбитым асфальтом, глубокими лужами и исписанными стенами подъезда.
Дверь на пятом этаже нам открыли не сразу. За замком кто-то долго шаркал, гремел щеколдой, тихо ругался.
На пороге стояла Жанна. В лосинах, вылинявшая растянутая футболка, на голове небрежный пучок из перегидроленных волос с отросшими темными корнями. Она смерила нас цепким, оценивающим взглядом, а потом лицо мгновенно растянулось в широкой, приторной улыбке.
— Ой, а вы кто? А, приемные… Сонечка про вас столько хорошего рассказывала. Проходите, коль не брезгуете.
Мы прошли в тесную прихожую. Соня сняла студию с простеньким, но чистым ремонтом. Сейчас чистоты уже не наблюдалось. На кухонном столе громоздилась гора немытых тарелок со следами засохшего кетчупа, на подоконнике пестрели какие-то смятые чеки и пустые пачки от дешевых сигарет. Под батареей сиротливо жался пропавший из нашего дома плед, скомканный в комок.
Илья молча поставил пакеты на табурет.
— Вот, продукты привезли, — сказала я, не проходя дальше коридора.
— Ой, спасибки, — Жанна заглянула в пакет, скривила губы, не обнаружив там ничего изысканного, и отошла к раковине. — Вы присаживайтесь. Чайку бы предложила, да сахар закончился.
— В красном пакете есть сахар, — заметил Илья.
Жанна отмахнулась.
— Да мне сейчас не до чаев. Здоровье совсем ни к черту. Сонечка моя, кровиночка, помогает как может. Я ж ее не со зла тогда оставила. Обстоятельства так сложились! Времена были тяжелые, люди злые вокруг, подставили меня крепко. Я ж для нее старалась, хотела лучшей доли.
Она говорила это так заученно, складно, словно читала текст по суфлеру.
— Соня сказала, вы работу ищете? — я посмотрела на новую микроволновку в углу. Явно Сонина покупка, на дверце еще сохранилась защитная пленка.
— Ищу, Ниночка, ищу, — Жанна оперлась о столешницу. — Да кто ж меня, больную, возьмет? У меня спина отваливается, ноги крутит. Мне бы на лекарства подкинуть… Соня девочка хорошая, но у нее самой копейки. Может, вы поможете? Мы ж теперь вроде родственники.
Я перевела взгляд на стол. Рядом с грязной кружкой лежала пачка дорогих сигарет.
— На лекарства, говорите, не хватает? — я кивнула на пачку.
Жанна ничуть не смутилась.
— Это соседка забыла. Заходила тут одна, давление мерить.
— Родственники? — Илья шагнул к двери, положив руку на дверную ручку. — Продукты в пакетах.
Мы спустились по лестнице в полном молчании. Только в машине Илья завел мотор, посмотрел на темные окна пятого этажа и произнес:
— Пиявка. Обыкновенная пиявка.
— Соне мы это сейчас не докажем, — я пристегнула ремень. — Она должна сама увидеть. Иначе мы станем врагами, которые не дают бедной женщине исправиться.
Следующие три месяца превратили нашу квартиру в филиал вокзала. Соня приходила с учебы, бросала сумку, переодевалась и убегала на смену в кофейню. Возвращалась за полночь. Она переводила Жанне деньги на аренду, покупала ей лекарства, приносила вещи.
Она взялась за реабилитацию матери с фанатичным упорством. Водила её в платную стоматологию лечить зубы, покупала одежду для собеседований. Надеялась, что внешние изменения потянут за собой внутренние.
Я пыталась завести разговор за ужином:
— Соня, у тебя скоро сессия. Ты конспекты когда в последний раз открывала? И долг по карте как гасить собираешься?
— Мам, я справляюсь. Жанна на поправку пошла. Вчера на собеседование ходила, фасовщицей на склад. Сказали, перезвонят.
Звонка со склада Жанна ждала еще месяц. За это время она успела попросить у Сони новый смартфон, сославшись на то, что старый украли в маршрутке, и зимние сапоги.
Я заходила к Соне в кофейню, приносила контейнер с домашними котлетами. Она стояла за кассой, форменный фартук висел мешком на похудевшей фигуре. Варила капучино какому-то недовольному клиенту, путаясь в кнопках аппарата.
— Соня, ты поешь, — я поставила контейнер на стойку.
— Мам, мне некогда. У Жанны телефон отключили за неуплату, надо баланс пополнить, иначе она до врача не дозвонится.
— Соня, ни один врач не принимает звонки на мобильный от пациента.
Она отвернулась, начала протирать капучинатор с таким остервенением, будто хотела стереть его в порошок.
— Вы просто ее недолюбливаете.
— Мы любим тебя. А она тебя использует.
Соня промолчала. В один из вечеров она принесла домой новую куртку Жанны — зашить порванный карман. Я взяла куртку в руки, чтобы осмотреть разрыв. Из кармана выпал чек на покупку двух бутылок спиртного и копченой нарезки. Дата — вчерашняя.
Соня посмотрела на чек. Медленно наклонилась, подняла бумажку, долго разглаживала пальцами складки.
— Это ошибка, — тихо сказала она.
— Возможно, — я не стала добавлять ничего больше.
Попытки спасения продолжались, пока Жанна не решила перейти в наступление. В конце октября, когда Соня была на смене, в нашу дверь позвонили. На пороге стояла Жанна. В скромном пуховике, купленном Соней.
— Ниночка, а Соня дома?
— Она на работе. Вы что-то хотели? — я не стала приглашать ее внутрь.
— Да мне за свет платить надо, а она трубку не берет. Уж выручите по-родственному.
— Соня оплачивает вашу коммуналку переводом на счет хозяина студии.
Её лицо затвердело. Глаза сузились, голос приобрел визгливые нотки:
— Вы ее против матери настраиваете! Богачи нашлись! Думаете, раз вырастили, так она ваша собственность?
Я молча закрыла дверь. Рассказывать об этом визите Соне я не стала. Время расставит всё по местам.
Гром грянул в дождливый ноябрьский вторник. Соня ушла в институт, Илья был на дежурстве, я разбирала зимнюю обувь в коридоре. В замке щелкнуло. Соня стояла на пороге, мокрая насквозь. Зонта у нее не было.
Она прошла на кухню прямо в грязных ботинках, села на стул и уставилась в стену. Я молча взяла тряпку, протерла следы на линолеуме, налила ей стакан воды.
— Она продала телевизор, — голос Сони был ровным, без единой эмоции. — Который я ей в рассрочку купила на прошлой неделе.
Я села напротив.
— Я приехала без звонка, — Соня обхватила стакан двумя руками. — Хотела теплые вещи завезти. Открываю своим ключом. А там дым коромыслом. Мужики какие-то незнакомые. Музыка орет. Жанна сидит на кухне с каким-то лысым. Я спрашиваю: где телевизор? А она мне заявляет, что ей за коммуналку платить нечем было. Я говорю: я же тебе вчера скинула на коммуналку! А она смеется. Говорит: «Матери родной жалко? Я тебя рожала, мучилась, ты мне по гроб жизни обязана!» Тот лысый подошел, сказал, чтоб я не отсвечивала и шла деньги зарабатывать.
Соня сделала глоток воды.
— Мам… Я же всё для неё делала.
Она не плакала. Это было страшнее любых слез.
Вечером пришел Илья. Выслушал рассказ Сони, не перебивая. Снял рабочую куртку, повесил на крючок. Посмотрел на часы.
— Поехали.
— Куда? — Соня подняла голову.
— Выселять твою родственницу.
— Пап, там мужики агрессивные.
— Нина, звони Косте, — Илья достал из шкафа свои старые берцы, которые надевал только для поездок на дачу или на рыбалку. — Пусть подъезжает прямо туда.
Костя был давним другом Ильи. Работал юристом по гражданским делам, специализировался на жилищных спорах. Человек исключительного спокойствия, любитель подледного лова и крепкого черного чая.
Мы встретились у подъезда в Ново-Алексеевском. Костя подъехал на своем сером «Рено», вышел, поправляя воротник неизменного пиджака, держа в руке пухлую папку с документами.
— Ну, показывайте вашу нехорошую квартиру, — сказал он, пожимая Илье руку. — Договор аренды с собой?
— С собой, — Соня протянула ему файл.
Мы поднялись на пятый этаж. Илья даже не стал звонить — просто нажал ручку. Дверь оказалась не заперта.
В студии гремела музыка. Жанна сидела на диване, рядом с ней расположился тот самый лысый товарищ в спортивных штанах. На столе красовалась внушительная батарея бутылок, тарелки с остатками еды, пепельница, переполненная окурками.
Илья прошел к розетке и выдернул шнур магнитофона. Музыка оборвалась.
— Э, ты че делаешь? — лысый попытался встать, сжимая кулаки.
Илья просто посмотрел на него. Взглядом человека, который двадцать лет проработал начальником смены на заводе и умел останавливать драки одним движением брови.
— Обувайся и на выход. Быстро.
Лысый оценил габариты Ильи, покосился на стоящего в дверях невозмутимого Костю и предпочел молча влезть в свои кроссовки. Дверь за ним торопливо захлопнулась.
Жанна вскочила с дивана, уперев руки в бока.
— Вы чего врываетесь?! Полицию вызову! Соня, это что такое?! Ты кого привела?!
Костя прошел к столу, брезгливо отодвинул пустую бутылку в сторону, положил папку, достал из кармана футляр и надел очки.
— Вызывайте, гражданка, вызывайте, — Костя заговорил мягким, почти убаюкивающим голосом. — Мы заодно и пропажу бытовой техники оформим. А также порчу ремонта в арендованном помещении. Договор аренды оформлен на Софию Ильиничну.
— Она моя дочь! Она мне обязана! Я мать! — Жанна сорвалась на пронзительный визг.
— Семейный кодекс не предусматривает обязанности детей оплачивать банкеты биологическим родителям, лишенным прав, — Костя достал из папки чистый лист бумаги и ручку. — Так, пункт четыре точка два договора. Наниматель обязуется использовать жилое помещение исключительно для проживания. Пункт пять: запрет на передачу третьим лицам без согласия наймодателя. Вы, гражданка, третье лицо. Более того, лицо, наносящее урон имуществу. Значит так. У нас два варианта развития событий. Вариант первый: вы сейчас берете сумку, складываете свои вещи и покидаете это помещение добровольно. Вариант второй: я составляю акт о причинении ущерба арендодателю, София пишет заявление о незаконном присвоении бытовой техники, и мы ждем наряд. Учитывая вашу биографию, это уголовное дело. Выбирайте.
Жанна затравленно перевела взгляд на Соню.
— Доча! Ты же не дашь мать под статью подвести! Они же звери! Я ж тебя носила!
Соня смотрела на нее долгим, немигающим взглядом. Потом подошла к тумбочке, взяла запасную связку ключей.
— У тебя пятнадцать минут на сборы, — сказала Соня.
Жанна поняла, что спектакль окончен. Никаких слез больше не будет. Она бросилась к шкафу, начала лихорадочно запихивать вещи в сумку. Схватила косметичку, зимние сапоги, тот самый плед, который пропал из нашей гостиной. Илья шагнул было вперед, чтобы забрать плед, но я тронула его за рукав. Пусть забирает.
Через десять минут Жанна стояла на пороге, застегивая куртку.
— Да чтоб вы все подавились! — выплюнула она, перекидывая тяжелый ремень сумки через плечо. — Правильно я тебя тогда бросила! Ни капли благодарности! Сухарь бесчувственный!
Она развернулась и пошла вниз по лестнице. Звук эхом разносился по грязному подъезду, пока не стих окончательно.
Мы остались в пустой, пропахшей дымом квартире. Илья открыл настежь окно. Осенний холодный воздух ворвался в комнату, выдувая остатки чужого праздника жизни, шевеля дешевые занавески.
Костя аккуратно сложил чистый лист обратно в папку, снял очки и спрятал их в футляр.
— Завтра свяжемся с хозяином, расторгнем договор досрочно. Залог, конечно, не вернет за порчу обоев, но хоть новые долги не навесит. Знаете, у меня случай был, — Костя усмехнулся. — Один такой же предприимчивый родственник у бабушки дачу отжал. Тоже кричал про кровные узы и сыновний долг. А когда бабушка ему счет за вывоз мусора выкатила на пятьдесят тысяч — сразу вспомнил, что он троюродный племянник десятой воды на киселе. Ладно, поехал я домой.
Мы с Ильей и Соней принялись убирать мусор в большие пакеты. Соня мыла посуду в раковине.
Домой мы вернулись далеко заполночь. Я поставила чайник. Илья достал из холодильника остатки вчерашнего мясного пирога, нарезал ровными кусками, разложил по тарелкам.
Мы сидели на нашей кухне. Соня грела руки о чашку с ромашковым чаем, рассматривая плавающие чаинки.
— Простите меня, — вдруг сказала она в тишину. — Вы мне говорили, предупреждали. А я самая умная оказалась. Думала, спасу человека. Думала, любовь всё исправит и вылечит. И еще долг этот теперь отдавать.
Илья подвинул к ней тарелку с пирогом.
— Любовь много чего исправляет, Сонь. Просто не всем она нужна. С долгом по карте разберемся, поможем.
Соня слабо улыбнулась. Впервые за весь этот долгий, бесконечный день.
— А плед все-таки жалко, — сказала она. — Он уютный был. Теплый.
— Завтра новый купим, — Илья отпил из своей чашки. — Ещё уютнее.
Соня кивнула, взяла кусок пирога и откусила. Кухонные часы тихо тикали на стене. Я смотрела, как муж собирает крошки со стола в ладонь, как Соня дует на горячий чай, и понимала, что буря миновала.
