— Ты посмотри, кого он привел, Антонина. Кого привел!
Зинаида Петровна с размаху поставила на клеенку пузатую сахарницу. Рафинад внутри глухо стукнулся о стекло.
— Зин, да нормальная девка. Худенькая только, пугливая.
— Худенькая! — Зинаида Петровна вытерла руки вафельным полотенцем и бросила его на спинку стула. — У нее мать дворы метет в семнадцатом микрорайоне. А отца и в помине нет. Безотцовщина с пыльных окраин. А мой Славик — с высшим образованием. Инженер. У него перспективы, у него чертежи в тубусе!
Славик был инженером уже целых три месяца. Тубус действительно имелся — из плотного серого картона, с черным ремешком. Зинаида Петровна этот тубус регулярно протирала влажной тряпкой, чтобы не пылился. Славик носил очки в тонкой оправе, сутулился и до двадцати трех лет ел котлеты только в том случае, если мать предварительно разминала их вилкой.
А тут — привел.
Рита сидела в коридоре, на пуфике, и боялась снять босоножки. Босоножки были дерматиновые, с потертыми носами. Славик суетился вокруг нее, предлагал тапочки — огромные, растоптанные, оставшиеся еще от покойного свекра Зинаиды Петровны. Рита тапочки надевать отказывалась, поджимала пальцы в капроновых следках и смотрела в пол.
— Вы проходите, Риточка, на кухню, — елейным голосом позвала Зинаида Петровна, выглянув из-за косяка. — Что же вы там жметесь, как бедная родственница.
Рита боком протиснулась на кухню. Села на самый краешек табуретки.
— Чайку? — Зинаида Петровна налила заварку в самую тяжелую кружку с надписью «Кисловодск». — И на кого же вы, Риточка, учиться думаете? Или сразу в рабочую среду?
— Я на товароведа, — тихо сказала Рита, глядя на кружку. — В техникум документы подала.
— На товароведа… — Зинаида Петровна перевела взгляд на меня, потом на Славика. — Надо же. А мы со Славиком всегда мечтали, что жена у него будет из научной среды. В крайнем случае — из педагогической.
Славик покраснел, поправил очки и шумно глотнул чай. Рита втянула голову в плечи.
Так началось их знакомство. Зинаида Петровна развернула полномасштабные боевые действия. Она не кричала, не топала ногами. Она действовала тоньше. Каждое воскресенье, когда Славик собирался в кино со своей Ритой, у Зинаиды Петровны случался приступ хозяйственности.
— Славик, — говорила она, доставая с антресолей тяжелые зимние одеяла. — Надо выбить. Я сама не подниму, спину ломит. Неужели ты мать бросишь с этой тяжестью?
И Славик оставался выбивать одеяла. А потом чинить кран. А потом перебирать картошку в ящике под окном. Рита ждала у подъезда. Зинаида Петровна выходила на балкон, долго смотрела на худенькую фигурку внизу, потом кричала:
— Риточка! Вы не стойте на сквозняке, почки застудите! Идите домой, Славик сегодня занят семейными делами.
Но Славик оказался упрямее, чем мы все думали. В ноябре он пришел на кухню, сел напротив матери, положил руки на стол и сказал:
— Мы с Ритой подали заявление. Расписываемся через месяц.
Зинаида Петровна молча взяла нож и начала чистить морковку. Чистила долго, снимая толстую стружку, пока от морковки не остался тонкий оранжевый огрызок.
— Жить где будете? — спросила она наконец.
— Снимем комнату. У дяди Коли во флигеле.
— В сарае, значит. Прекрасное начало для дипломированного специалиста.
Свадьбу играли в кафе «Ромашка». Половину зала занимали родственники Зинаиды Петровны — все люди солидные, с химическими завивками, в темных костюмах. Другую половину — Ритины гости: мать в нарядной, но явно чужой кофточке, две тетки из деревни и стайка подружек из техникума. Зинаида Петровна сидела во главе стола прямая, как телеграфный столб. К еде она почти не притрагивалась.
— Зинаида, горько же! — крикнул захмелевший Ритин дядька. — Пей до дна!
— Мне сладкого нельзя, — ровным голосом ответила Зинаида Петровна. — У меня от чужой радости сахар прыгает.
Славик был счастлив. Он наступал Рите на подол ее недорогого, взятого напрокат платья, смеялся невпопад и постоянно поправлял очки. Рита смотрела на него так, будто он спас ее от дракона. Зинаида Петровна смотрела на них обоих так, будто драконом была она, и добычу у нее только что нагло увели из-под носа.
Жизнь молодых во флигеле началась тяжело. Дядя Коля топил плохо, окна продувало. Зинаида Петровна приходила к ним раз в две недели. Она приносила банку супа, ставила ее на стол и начинала осмотр.
— У вас линолеум отходит, — говорила она, ковыряя носком туфли край покрытия. — Под ним сырость собирается. Грибок пойдет. Славик, ты кашляешь?
— Нет, мам, — отвечал Славик, прибивая гвоздем оторванную вешалку.
— Будешь кашлять. Рита, вы бы хоть тряпкой прошлись по плинтусам. Пыль лежит слоем.
Рита, уставшая после занятий и вечерней подработки в булочной, молча брала тряпку.
Через год у них родился Димка. Зинаида Петровна встретила новость с поджатыми губами.
— В нищету плодить, — сказала она мне, сидя на нашей общей кухне и размешивая чай. — Сами в конуре живут, и ребенка туда же.
Из роддома забирали без оркестров. Славик купил розы, но по дороге отморозил им лепестки. Рита вышла бледная, замотанная в старый пуховик, с синим конвертом на руках. Зинаида Петровна конверт не взяла.
— Не умею я этих младенцев держать, — отстранилась она. — Еще уроню. Славик, неси сам.
С появлением Димки визиты Зинаиды Петровны участились. Теперь она инспектировала не только плинтуса, но и пеленки.
— Он у вас синий весь, — заявляла она, заглядывая в кроватку. — Вы его морозите. Укрой ребенка шерстяным одеялом.
— Ему жарко, Зинаида Петровна, — тихо возражала Рита. — Врач сказал, не кутать. У него потница.
— Врачи ваши только дипломы покупают! — отрезала Зинаида Петровна. — Я Славика растила, знаю. Славик у меня до трех лет в байковом чепчике спал! И вырос инженером. А ваш кем вырастет? На сквозняках-то.
Она приносила тяжелые, колючие шерстяные вещи, найденные в комиссионке. Рита складывала их в шкаф. Зинаида Петровна проверяла шкаф и вытаскивала вещи обратно.
— Почему ребенок в тонкой распашонке? Я зачем кофту принесла?
— Она колется. Димка плачет от нее.
— Характер показывает. Весь в материну родню.
Славик метался между двух огней. Он пытался угодить матери, соглашаясь с ее советами, и тут же шел извиняться перед Ритой. Но долго так продолжаться не могло.
Гром грянул в конце ноября, когда Димке исполнился год.
Зинаида Петровна пришла без предупреждения. Принесла деревянного коня на колесиках — тяжелого, с облупленной краской на боку. Рита в это время кормила Димку кашей. Ребенок капризничал, размазывал кашу по столу, Рита вытирала, недосыпание читалось в каждом ее движении.
— Что это за жижа? — Зинаида Петровна заглянула в тарелку.
— Овсянка.
— Разве это овсянка? Это клейстер. Ребенок бледный, худой, недокормленный. Дай сюда ложку.
Рита ложку не отдала. Она сжала ее так, что побелели костяшки пальцев.
— Зинаида Петровна, — голос у Риты дрогнул, но не сорвался. — Не надо. Я сама покормлю своего сына.
— Твоего? — Зинаида Петровна выпрямилась. — А отец у него кто? Сосед? Это мой внук! И я не позволю портить ему желудок. Славик! — крикнула она в сторону комнаты. — Славик, выйди сюда! Посмотри, чем твоя жена ребенка травит.
Славик вышел с чертежом в руках. Посмотрел на мать, на красную Риту, на плачущего Димку.
— Мам, ну нормальная каша. Что ты начинаешь?
— Я начинаю?! — Зинаида Петровна шагнула к сыну. — Я жизнь на тебя положила! Я рубашки тебе гладила до хруста! А ты променял меня на эту… неряху с окраины! Она же двух слов связать не может! У нее полы не мыты!
Рита встала. Положила ложку на край тарелки.
— Выйдите, — сказала она.
— Что?! — Зинаида Петровна задохнулась.
— Выйдите из нашего дома.
Зинаида Петровна повернулась к Славику, ожидая поддержки. Ожидая, что он сейчас прикрикнет на эту девчонку, укажет ей на место. Но Славик отложил чертеж на стул. Подошел к Рите и встал рядом.
— Мам, — сказал он тихо. — Иди домой.
Зинаида Петровна смотрела на него долгих десять секунд. В ее взгляде не было обиды — только ледяное, непоколебимое удивление. Она медленно застегнула пуговицы на своем пальто. Поправила воротник.
— Ноги моей здесь больше не будет, — сказала она чеканя слова. — Пока ты, Вячеслав, не придешь ко мне и не извинишься за то, что позволил этой… выставить родную мать.
Она развернулась и вышла. Дверь закрылась плотно, с сухим щелчком замка.
Она ждала. Первую неделю она показательно не пекла по выходным пироги — все равно некому есть. Вторую неделю она каждый вечер сидела у телефона, поглядывая на черный диск аппарата. Телефон молчал.
Через месяц она встретила меня у почтовых ящиков.
— Антонина, — сказала она, забирая газету. — Славик не звонил. Гордость показывает. Ничего, жизнь обломает — прибежит. Куда он без матери.
Но Славик не прибегал. К весне мы узнали, что они с Ритой взяли кредит и купили крошечную «однушку» на другом конце города. Дядя Коля рассказал, что переехали они за два дня, быстро и тихо. Зинаиде Петровне новый адрес не сообщили.
Прошел год. Потом второй. Зинаида Петровна вышла на пенсию. Она по-прежнему держала спину прямо и носила пальто с аккуратным воротником. Квартира ее сверкала стерильной чистотой — ни пылинки на тубусе, который Славик так и не забрал, ни пятнышка на линолеуме.
Иногда я видела ее во дворе. Она сидела на скамейке возле детской площадки. Чужие внуки ковырялись в песочнице, лепили кривые куличики, падали, пачкали коленки. Их матери суетились, отряхивали их, ругали.
Зинаида Петровна смотрела на них не отрываясь. Ее руки, сложенные на коленях, мелко подрагивали.
— Зин, — сказала я ей однажды, присев рядом. — Может, позвонишь им на работу? Славику. Спросишь, как Димка. Большой уже поди.
Она медленно повернула ко мне голову. Лицо у нее стало каким-то серым, бумажным.
— Я первая звонить не буду, Антонина, — ответила она и плотнее сжала губы. — Не я их из дома выгоняла. Не мне и прощения просить.
Она отвернулась и снова стала смотреть на песочницу. Сидела ровно, правильно, как каменная. А мимо скамейки катился забытый кем-то из детей старый пластмассовый грузовик с отломанным кузовом. Он дребезжал по асфальту, заваливался набок, но продолжал катиться прочь.
