Лера поправила шарфик в зеркале заднего вида. Шелк был скользким, прохладным, цвета «безнадежный беж». Именно такой, чтобы слиться с обоями в прихожей свекрови и не отсвечивать.
— Кость, у нас есть еще пять минут? — спросила она, не разжимая губ. — Мне нужно настроиться.
Муж, вцепившийся в руль так, будто вел болид на трассе «Формулы-1», а не семейный кроссовер в пробке на Ленинском, виновато покосился на нее.
— Лер, ну давай сегодня помягче. Мама вчера звонила, плакала. Говорит, скучает. Она же старенькая, Лер. Ей просто нужно внимание.
— Я само внимание, — выдохнула Лера. — Я — одно сплошное большое ухо.
На заднем сиденье лежала коробка с дорогим фермерским зефиром. Лера знала, что зефир забракуют. Слишком сладкий, или слишком кислый, или «не тот, что был в Советском Союзе». Но прийти с пустыми руками было равносильно объявлению войны.
Квартира Элеоноры Павловны встречала запахом валокордина и сдобного теста — фирменный коктейль «тревожная забота». Свекровь открыла дверь, кутаясь в пуховую шаль.
— Ох, добрались, — прошелестела она, целуя сына в щеку троекратно, как на Пасху. — А я уж думала, остынет всё. Белла с утра на ногах, холодец разбирала. Лерочка, здравствуй. Ты что-то бледненькая. Опять диеты? Или на работе загоняли? Женщине вредно так работать, кожа портится.
— Здравствуйте, Элеонора Павловна. У меня всё хорошо. Это вам, к чаю.
Коробка с зефиром перекочевала в руки подошедшей золовки. Белла, женщина грузная, с лицом обиженного ребенка, взвесила подарок на ладони.
— Магазинный? — сочувственно спросила она. — Ну, ничего. Мы с мамой шарлотку испекли. С антоновкой, своей, дачной. Не то что эта химия пластмассовая. Проходите, мойте руки, полотенце для гостей там же, где всегда. Если не забыла.
За столом царил культ Еды. Именно так, с большой буквы. Еда была способом любить, наказывать и контролировать.
— Костик, возьми грибочки, — ворковала Элеонора Павловна, подкладывая сыну соленый груздь. — Помнишь, как ты их маленьким любил? Мы с папой, царствие небесное, специально за ними в лес ходили…
— Мам, мне нельзя соленое, у меня изжога, — тихо попытался сопротивляться Костя.
— Глупости, — мягко, но непреклонно отрезала мать. — Изжога у тебя от магазинных пельменей, которыми ты питаешься. А это — натурпродукт. Ешь, не обижай мать.
Лера ковыряла вилкой идеально прозрачный, дрожащий холодец. Она чувствовала себя инородным телом в этом теплом, душном желе семейных воспоминаний.
— А мы тут с Беллой видели твои фотографии в соцсетях, — как бы невзначай заметила свекровь, промокая губы салфеткой. — С корпоратива. Платье у тебя, Лерочка, конечно… смелое.
— Очень смелое, — подхватила Белла, блестя глазами. — Я бы на такое не решилась. Всё-таки, когда тебе за тридцать пять, колени лучше прикрывать. Это не критика, Лер, просто дружеский совет. Мужчины, они ведь, знаешь, на молодых смотрят, а жене нужна статусность.
Костя жевал гриб, опустив глаза в тарелку. Он слышал. Лера знала, что он слышал. Но он выбрал тактику страуса: если я ем, я в домике.
— Мне нравится мое платье, — спокойно сказала Лера. — И мои колени мне тоже нравятся.
— Ой, ну что ты сразу ерепенишься? — всплеснула руками Элеонора Павловна. — Мы же любя. Кто тебе правду скажет, кроме родни? Подруги твои? Им же только посплетничать. А мы о семье печемся. Костик, ну скажи ей.
Костя поднял несчастный взгляд.
— Мам, платье нормальное. Давайте не будем.
— «Нормальное», — передразнила Белла. — Тебе всё равно, в чем жена ходит, вот и результат. Ты стал таким равнодушным, Костя. Это всё влияние среды. Раньше ты был более чутким мальчиком.
Воздух в комнате стал густым, как тот самый холодец. Лера почувствовала, как внутри поднимается холодная, ясная волна. Не гнев, нет. Усталость. Смертельная усталость материала.
Она аккуратно положила вилку. Звякнул фарфор.
— Спасибо. Было очень вкусно. Но я пойду.
— Куда? — Элеонора Павловна замерла с половником в руке. — Мы еще чай не пили. Шарлотка стынет!
— У меня голова разболелась. Давление, наверное. Возраст, сами понимаете, колени, статусность… Нужно полежать.
Она встала. Костя дернулся было за ней, но Лера положила руку ему на плечо. Тяжелую руку.
— Оставайся, Кость. Попей чаю, поешь шарлотку. Ты же редко маму видишь. Я такси вызову.
В прихожей, надевая пальто, она слышала, как в гостиной повисла тишина, а потом голос Беллы, полный ядовитого сочувствия, произнес: — Ну вот, я же говорила. Нервная она у тебя. Психованная какая-то. Бедный ты наш…
***
Костя вернулся поздно. Лера не спала, сидела на кухне с выключенным светом, глядя на огни ночного города. Перед ней стояла чашка давно остывшего чая.
Он вошел тяжело, шаркая ногами, как старик. Сел напротив. В полумраке его лицо казалось серым.
— Ты не спишь?
— Нет.
Костя потер лицо ладонями. Звук получился сухой, шершавый.
— Зря ты ушла, Лер. Был скандал.
— Правда? — равнодушно спросила она. — Я думала, без меня наступит идиллия.
— Я тоже так думал, — он горько усмехнулся. — Думал, посидим, поговорим. А они… Они будто с цепи сорвались. Сначала тебя обсуждали. Минут двадцать. Какая ты неблагодарная, как я тебя распустил. Я молчал. Думал — выпустят пар и успокоятся.
Он замолчал, глядя на свои руки.
— А когда тема «Плохая Лера» иссякла, они взялись за меня. Знаешь, я вдруг понял… Им неважно, кого грызть. Главное — грызть. Мама сказала, что я выгляжу как побитая собака. Что я ничего не добился. Что должность у меня «курам на смех», а у сына тети Вали уже свой бизнес. Белла добавила, что я растолстел и скоро стану импотентом с таким питанием.
Лера молчала. Ей хотелось его обнять, но она знала: сейчас нельзя. Он должен довариться в этом сам.
— Я пытался отшутиться, — продолжил Костя, и голос его дрогнул. — Сказал: «Мам, ну я же ваш любимый сын». А она посмотрела на меня так… холодно. И говорит: «Любимый, да бестолковый. Всю жизнь мы тебя тянем, тянем, а толку? Женился на этой, карьеру не построил, мать забыл».
Он поднял глаза на жену. В них было не прозрение, нет. В них была боль ребенка, который узнал, что его не любят, а просто используют как функцию. Как горшок для цветка — должен стоять где поставили и быть удобным.
— Я ушел, когда Белла начала рассказывать, как я в детстве писался в кровать, и сравнивать это с моими нынешними «неудачами». Просто встал и ушел. Мама кричала в спину, что у нее приступ.
— А ты?
— А я не вернулся, — тихо сказал Костя. — Я вызвал ей «Скорую» с улицы. И поехал домой.
Он потянулся через стол и накрыл ее руку своей. Ладонь была влажной и холодной.
— Лер, мне так паршиво. Не потому что я с ними поругался. А потому что я вдруг увидел… Я увидел, что ты была моим щитом. Пока ты сидела там и терпела их шпильки, я был «хорошим мальчиком». А как только ты ушла — мишенью стал я.
— Добро пожаловать в реальный мир, Нео, — грустно улыбнулась Лера.
— Это не лечится, да? — спросил он почти шепотом.
— Нет, Кость. Это не лечится. Это можно только дозировать. Как яд.
Он кивнул. Потом встал, обошел стол и уткнулся носом ей в макушку. От него пахло шарлоткой и чужим, кислым разочарованием.
— В следующее воскресенье мы не поедем, — глухо сказал он куда-то ей в волосы. — И через воскресенье тоже. Я скажу, что мы заняты. Что мы уехали. Что мы умерли. Неважно.
— Давай просто скажем, что мы заняты собой, — отозвалась Лера, гладя его по руке.
Она знала, что он еще сорвется. Будет чувство вины, будут звонки с манипуляциями про давление и «смерть на пороге». Ему будет больно, и он будет пытаться вернуться в теплое болото «хорошего сына». Но трещина уже пошла. Фарфоровая идиллия разбилась, и склеить ее, к счастью, уже не получится.
