— Глеб, я эту бандуру в дом не пущу. Ставь на площадке.
Глеб вытер лоб рукавом куртки и пнул здоровенную картонную коробку. Коробка отозвалась глухим гулом.
— Батя, это ортопедическое кресло. Восемь режимов. У тебя спина.
— У меня спина от работы. Убирай.
Я стоял на лестничной клетке с сигаретой и смотрел, как они бодаются. Степан Ильич уперся руками в косяки своей старой деревянной двери. Глеб пыхтел, пытаясь протиснуть коробку мимо отцовского локтя.
— Вить, ну скажи ему, — Глеб повернулся ко мне. — Человек в двадцать первом веке живет, а сидит на табуретке, сколоченной при Хрущеве.
— Нормальная табуретка, — сказал я, стряхивая пепел в банку из-под кофе. — Крепкая.
Глеб плюнул, достал из кармана ключи и подцепил скотч на картоне. Внутри обнаружилось нечто кожаное, похожее на катапультируемое кресло пилота.
— Вот, смотри. Нажимаешь кнопку — греет поясницу. Нажимаешь вторую — массирует шею.
Степан Ильич поправил очки на переносице.
— А третью нажмешь — оно меня в форточку выкинет. Глеб, не зли меня. Тащи обратно.
— Я за него сто двадцать тысяч отдал!
— Вот и сиди на нем сам. На свои сто двадцать.
Дверь захлопнулась. Глеб остался один на один с кожаным чудовищем. Он пнул кресло еще раз, выругался и потащил его к лифту.
Глеб не сдавался. Он по жизни привык наступать и решать вопросы. У него своя строительная фирма, два телефона звонят одновременно, и разговаривает он всегда так, будто отдает приказы прорабам на стройке. А Степан Ильич — пенсионер. У него в квартире идеальный порядок, шурупы разложены по баночкам из-под майонеза, и каждая баночка подписана ровным почерком.
Через неделю Глеб приехал снова. Без кресла. С кожаной папкой для бумаг. Он зашел к отцу, а я как раз заглянул одолжить изоленту.
— Всё, батя. Хватит. Я купил тебе квартиру, — Глеб бросил папку на кухонный стол. — В новостройке. Парк рядом, поликлиника во дворе, консьерж.
Степан Ильич резал хлеб. Он отложил нож.
— Зачем?
— Затем, что здесь трубы гнилые. Проводка искрит. Соседи… — Глеб покосился на меня. — Соседи разные. Там у тебя будет евроремонт. Умный дом. Кондиционер.
— Я здесь с твоей матерью жил.
— Мамы пятнадцать лет нет. А ты тут сидишь, как сторож на складе. Я бригаду нанял. Завтра приедут собирать вещи.
— Я никуда не поеду.
— Поедешь. Я эту квартиру уже выставил на продажу. Покупатель задаток внес.
Степан Ильич вытер руки о вафельное полотенце. Долго складывал его пополам, потом еще раз пополам. Положил на край стола.
— Ты меня продал, значит. Вместе с метрами.
— Я тебе условия улучшаю! Ты понимаешь, что ты можешь жить как нормальный человек? Теплый пол! Душевая кабина с радио!
— Мне не нужно радио в душе. Я там моюсь.
Глеб зашагал по тесной кухне, размахивая руками.
— Батя, это не обсуждается. Завтра в десять утра будут грузчики. Возьмешь только одежду. Мебель там вся новая.
Грузчики приехали в девять тридцать. Двое крепких парней в синих комбинезонах. Глеб приехал с ними, чтобы руководить процессом.
Степан Ильич сидел на кухне в пиджаке и кепке. Перед ним на столе лежал старый брезентовый рюкзак.
— Что это? — спросил Глеб, указывая на рюкзак.
— Вещи.
— А остальное?
— Остальное мне не нужно. Раз ты всё решил.
Глеб махнул рукой парням.
— Так, ребята, вот этот шкаф разбираем. Посуду в коробки. Ковры сворачиваем.
Один из грузчиков потянулся к навесному кухонному шкафчику. Степан Ильич встал.
— Не трогай.
— Батя, не начинай.
— Я сказал, не трогай. Это моя посуда.
— Да мы тебе новую купим! Фарфор! Чего ты за эти алюминиевые ложки держишься?
— Они мои.
Парни смущенно переминались с ноги на ногу. Глеб достал бумажник, вынул несколько купюр и сунул старшему.
— Пакуйте. На него не обращайте внимания.
Старший кивнул и открыл дверцу шкафа. Степан Ильич шагнул вперед и сгреб грузчика за комбинезон. Для своих семидесяти он был неожиданно крепким.
— Я милицию вызову. За грабеж.
— Батя!
— Я тебе не батя сейчас. Ты в чужой дом пришел со своими архаровцами.
Глеб потер переносицу.
— Вить, ну ты скажи ему. Он же с ума сходит.
Я прислонился к дверному косяку.
— Глеб, ты бы притормозил. Дай ему самому собраться.
— У меня времени нет! У меня сдача объекта послезавтра! Я хочу как лучше!
— Как лучше — это когда спрашивают, — сказал Степан Ильич. Он отпустил грузчика. Взял свой брезентовый рюкзак. — Ключи давай. От новой.
Глеб растерялся.
— В смысле?
— В прямом. Ключи давай. Адрес скажешь. Я сам доеду.
— На автобусе, что ли? Я машину пригнал.
— На автобусе. Ключи.
Глеб протянул связку с толстым магнитным брелоком. Степан Ильич взял их, не глядя на сына, вышел в коридор и закрыл за собой дверь.
Через три дня Глеб позвонил мне и попросил съездить к отцу.
— Вить, проверь, а? Он трубку не берет. У меня совещание за совещанием, я не вырвусь. Посмотри, как он там обустроился.
Новая квартира находилась на восемнадцатом этаже. Дом в виде стеклянного цилиндра. Внизу консьерж в форме, мраморная плитка, пальма в огромной кадке. Консьерж меня пускать не хотел, пришлось звонить Глебу, чтобы тот дал добро.
Лифт ехал бесшумно. Я нажал кнопку звонка. Звонок проиграл кусок из Бетховена.
Дверь открылась не сразу. Степан Ильич стоял на пороге в одних носках.
— А, Витя. Заходи. Разувайся только. Тут полы белые.
Я снял ботинки и прошел внутрь. Квартира была огромной. Никаких стен, кроме туалета. Все объединено в одно студийное пространство. Белый ламинат, белые стены, серый диван, плоская телевизионная панель. На потолке рельсы с квадратными светильниками.
— Ну, как хоромы? — спросил я.
Степан Ильич провел рукой по серой обивке дивана.
— Как в поликлинике. Жду, когда на укол позовут.
Он провел меня на кухню. Кухня тоже была белая. Варочная панель плоская, как зеркало.
— Чай будешь? — спросил он.
— Буду.
Степан Ильич подошел к раковине. Долго водил руками под изогнутым краном. Вода не лилась.
— Тут сенсор, — сказал он. — Работает, когда захочет. Вчера я ему полчаса кланялся, пока он соизволил стакан налить. А чайник…
Он показал на конструкцию из стекла и металла.
— Его с телефона включать надо. Глеб мне программу поставил. Вот, смотри.
Степан Ильич достал смартфон, нажал экран. Чайник молчал.
— Обновление просит, — констатировал Ильич. — Чайник просит обновление, Витя. Дожили. Пока он с сервером не свяжется, я кипятка не получу.
— Давай в кастрюльке согреем, — предложил я.
— А плита не включается. Она умная. Она считает, что на нее пустую кастрюлю ставить нельзя. А с водой не распознает. У нее таймер сбился.
Мы сидели на высоких барных стульях возле кухонного острова.
— Я спать не могу, Вить. Тут этот пол… он сам греется. Ночью просыпаюсь — пятки горят. И кондиционер гудит. Я его выключаю, а он через час сам включается. Поддерживает климат.
— Глеб же хотел как лучше.
— Глеб хотел, чтобы ему было спокойно. Что отец пристроен, упакован и не отсвечивает. Он мне вчера звонил. Говорит: «Батя, ты там отдыхай. Смотри телевизор». А как я его включу, если там три пульта, и на каждом кнопок больше, чем на баяне?
Степан Ильич достал из-под стола свой брезентовый рюкзак. Вытащил из него граненый стакан.
— Я за водой на первый этаж хожу. К консьержу. У него пластиковый бутыль стоит.
В субботу мы столкнулись с Глебом. Он приехал с бумажными пакетами из дорогого супермаркета.
— О, Витя. Пошли вместе. Батю проведаем.
Мы поднялись. Глеб открыл дверь своим ключом.
В квартире было темно. Свет горел только в углу, где стоял серый диван. Степан Ильич сидел на полу, прислонившись спиной к батарее. Перед ним на расстеленной газете лежали куски черного хлеба и кусок сала.
— Батя, ты чего на полу? — Глеб бросил пакеты на белый остров кухни.
— Диван маркий.
— Так садись! Я его для того и покупал, чтобы на нем сидели.
— Я вчера сел. На нем пятно осталось. От штанов. Я его мыл полдня.
Глеб всплеснул руками.
— Да плевать на пятно! Это просто вещь!
— Вот именно, Глеб. Вещь. А ты из-за этой вещи мне два раза звонил и инструкцию читал, как за ней ухаживать. Я здесь не хозяин. Я здесь обслуживающий персонал для твоего ремонта.
Глеб начал выгружать продукты. Мясо в вакуумной упаковке, сыр с плесенью, экзотические фрукты.
— Я тебе еды привез. Нормальной еды. А не это твое сало.
Степан Ильич поднялся. Подошел к острову.
— Забери.
— Что забрать?
— Всё забери. И сыр свой, и мясо это. Мне это не нужно.
— А что тебе нужно? — Глеб повысил голос. — Что? Жить в клоповнике? Спать на продавленной тахте? Я для тебя стараюсь! Я хочу, чтобы ты на старости лет пожил нормально! Другие бы молились на такого сына!
— Другие сыновья отцов спрашивают, — тихо сказал Степан Ильич. — Я тебя просил? Я тебе хоть слово сказал, что мне плохо?
— Ты никогда ничего не скажешь! Ты будешь сидеть и терпеть! А я не хочу, чтобы мои друзья видели, в какой дыре живет мой отец!
Степан Ильич замер. Опустил глаза.
— Вот оно что. Друзья, значит. Стыдно тебе.
— Да не стыдно мне! Я просто могу себе позволить! Могу!
— Ты можешь. А я — нет. Я твою помощь не заработал.
— Какую помощь? Ты мой отец!
— Отца ты там оставил. В старой квартире. А сюда ты привез старика, которому нужно указывать, на какую кнопку нажать, чтобы воды попить.
На следующий день я заехал к Степану Ильичу сам. Купил обычных макарон, банку тушенки, хлеба дарницкого.
Дверь он открыл быстро. Был в своей старой клетчатой рубашке.
— Проходи, Витя. Я тут систему изучаю.
Система заключалась в том, что Степан Ильич нашел на щитке рубильник, который отключал «умный дом», но оставлял обычные розетки.
— Вот, щелкнул — и тишина, — похвастался он. — И пол не греет, и радио в туалете не поет. Только вот беда — холодильник тоже отрубается. У них тут всё на один узел завязано. Либо ты с музыкой сидишь, либо молоко киснет.
Мы сидели на белом ламинате, постелив старые газеты. Ели тушенку прямо из банки, поддевая куски алюминиевыми вилками, которые Ильич привез в рюкзаке.
— Знаешь, Витя, — говорил он, жуя хлеб. — Человек ведь к вещам прирастает не потому, что они дорогие. Я тот свой шкаф, который Глеб выкинуть велел, сам собирал. В семьдесят восьмом году. Достал доски, лаком крыл на балконе. Соседи ругались — лак пахучий был. А я радовался. Мать тогда Глебку ждала. Я для пеленок полки делал.
Он посмотрел на огромную плазму.
— А это что? Стекло и пластик. Никто в него душу не вкладывал. На заводе штампанули, в магазине продали. Я его боюсь, Витя.
— Кого? Телевизора?
— Квартиры этой боюсь. Она за мной следит. Я ночью встаю воды попить — свет сам загорается в коридоре. Я на кухню — там загорается. Я как под конвоем.
— Это датчики движения. Удобно же, в темноте не споткнешься.
— А может, я в темноте посидеть хочу? Может, у меня мысли такие, что при свете их думать стыдно? Нельзя тут в темноте. Обязательно подсветят.
В новом доме соседи были под стать ремонту. Молодые, деловые, с бумажными стаканчиками кофе на вынос. Степан Ильич с ними здоровался по старой привычке. Заходил в лифт, снимал кепку и говорил: «Здравия желаю». Соседи пугались. Отвечали невнятно и утыкались в экраны телефонов.
Один раз Ильич попытался завести разговор с мужчиной, который выгуливал собаку породы корги. Собака была в вязаном свитере.
— Хорошая псина, — сказал Ильич. — Теплая, наверное. Только зачем ей свитер, у нее же шерсть?
Мужчина посмотрел на Ильича с подозрением.
— Это дизайнерская одежда. Чтобы не пачкалась.
— А, — кивнул Ильич. — Понятно. Собака, чтобы не пачкалась. Диван, чтобы не сидеть. Жизнь, чтобы не жить.
Мужчина дернул поводок и быстро ушел.
Через неделю случился потоп. Вернее, инцидент. Степан Ильич решил постирать рубашки. Стиральная машина стояла в ванной — агрегат размером с небольшой луноход. Кнопок на ней не было. Только сенсорный экран.
Я зашел забрать дрель, которую оставил в прошлый раз. Ильич стоял перед машинкой.
— Витя. Она меня игнорирует. Я ей белье загрузил. Порошок насыпал. А она пишет: «Выберите тип ткани и уровень загрязнения». Я тыкаю пальцем — ноль внимания.
Я подошел, нажал на экран. Машинка пискнула и выдала меню на английском.
— О, заговорила, — обрадовался Ильич. — Что пишет?
— Пишет «Heavy duty», — прочитал я.
— Это кто тут дьюти?
— Ну, сильное загрязнение.
— Жми.
Я нажал. Машинка зажужжала, заблокировала дверцу и начала набирать воду. Степан Ильич удовлетворенно кивнул и пошел на кухню ставить чайник (мы научились его включать без приложения, просто зажимая две кнопки одновременно).
Через полчаса из ванной раздался звук, похожий на взлет самолета. Машинка пошла на отжим. Она вибрировала так, что стеклянная душевая кабина дрожала. Потом раздался хлопок, и на пол полилась мыльная вода.
— Твою мать! — Ильич бросился в ванную.
Умная машина почему-то решила не сбрасывать воду в канализацию, а выдавила клапан. Белая плитка покрылась слоем пушистой пены.
Мы собирали пену серыми полотенцами, которые Глеб купил специально под цвет плитки, и выжимали их в раковину. В этот момент открылась входная дверь. Вошел Глеб. С ним была девушка — молодая, высокая, с идеальной укладкой.
— Проходи, Алиса, сейчас я познакомлю тебя с… — Глеб осекся.
Мы с Ильичом стояли на коленях в луже пены. В руках у Ильича было скомканное полотенце.
— Что здесь происходит? — медленно произнес Глеб.
— Стираем, — коротко ответил Ильич. Выжал полотенце, снова бросил на пол.
Девушка Алиса аккуратно отступила за порог.
— Глеб, может, мы потом…
— Нет, мы сейчас. — Глеб шагнул прямо в пену в лакированных туфлях. — Батя, я же тебе показывал! Я же тебе инструкцию распечатал! Ты зачем туда полез?
— Мне рубашки надо было постирать.
— У тебя полный шкаф новых рубашек! Я тебе купил десять штук!
— Они в пленке. Я их носить не буду.
— Почему?!
— Потому что они не мои.
Глеб схватился за голову.
— Ты всё ломаешь! — сорвался Глеб. — Ты специально всё ломаешь, чтобы доказать мне, что я не прав!
— Я ничего не доказываю, — Ильич тяжело поднялся с колен. Спина у него не разгибалась. — Я просто хочу жить так, как я привык.
— Ты привык жить в грязи! — выкрикнул Глеб.
Повисла пауза. Пена на полу тихо шипела. Девушка Алиса осторожно прикрыла за собой дверь снаружи.
Степан Ильич посмотрел на сына. Внимательно, без злобы. Как на человека, который ошибся этажом.
— Понятно.
Он бросил мокрое полотенце в раковину.
— Извини, Глеб.
Он прошел мимо сына в коридор. Достал из шкафа свой старый пиджак, надел кепку.
— Ты куда? — голос Глеба дрогнул, злость ушла, осталась растерянность.
— Пойду пройдусь. Воздухом подышу. Там парк рядом.
Дверь за ним закрылась.
Глеб остался стоять посреди мыльной лужи.
— Вить, ну что он делает? — спросил он тихо. — Я же для него… Я же миллионы сюда вбухал.
— Ты для себя их вбухал, Глеб. Чтобы галочку поставить. А с отцом ты не поговорил.
Степан Ильич не вернулся ни вечером, ни ночью.
Глеб оборвал мне телефон. Мы объездили все больницы, звонили в полицию. Телефона у Ильича не было — свой смартфон он оставил на кухонном острове, рядом с инструкцией от стиральной машины.
К утру мы поехали к старой квартире. Глеб всю дорогу молчал, только кусал губы.
Поднялись на третий этаж. Новая металлическая дверь, которую Глеб поставил неделю назад перед продажей, была приоткрыта. В замке торчали ключи. Мы вошли.
Квартира была пустой. Ни мебели, ни ковров. Только ободранные обои с выцветшими квадратами там, где раньше висели фотографии и картины. В большой комнате, прямо на голом деревянном полу, сидел Степан Ильич.
Он сидел, прислонившись к стене, поджав колени к груди. Рядом лежал брезентовый рюкзак.
— Батя… — Глеб шагнул к нему.
Степан Ильич поднял голову. Лицо у него было серое, глаза ввалились.
— Глеб, — сказал он тихо. — Я тут подумал. Ты продавай эту квартиру. Продавай.
— Батя, поехали домой…
— Я уже дома, Глеб. Только дома моего нет.
Глеб опустился перед ним на колени. На пыльный, грязный пол в своем дорогом пальто.
— Батя, прости. Я куплю обратно твои вещи. Шкаф этот…
— Не купишь, Глеб. Жизнь обратно не купишь. Ты всё правильно сделал. Умный дом. Хороший. Только я для него слишком глупый.
Он попытался встать и не смог. Завалился на бок. Я бросился к нему, нащупал пульс. Пульс был слабый.
— Скорую, Глеб! Быстро!
Степан Ильич выжил. Но левая сторона у него отнялась. Он лежал в палате, смотрел в окно на серые ветки деревьев.
Глеб нанял лучших сиделок. Оплатил отдельную палату с телевизором и холодильником. Привез ортопедическую кровать. Ту самую, с массажем. Ильич кровать принял спокойно. Ему теперь было всё равно, на чем лежать.
Я приходил к нему по выходным. Мы молчали. Говорить ему было трудно.
Один раз он поманил меня здоровой правой рукой. Я наклонился.
— Витя… — прошептал он. — Ключи.
— Какие ключи, Ильич?
— От той. От старой.
— Глеб ее продал, Ильич. Еще на прошлой неделе сделку закрыли. Там уже другие люди живут. Ремонт делают.
Ильич долго смотрел на меня. Потом отвернулся к стене. Больше он про ключи не спрашивал.
А Глеб остался с новой квартирой на восемнадцатом этаже. Умный дом продолжал работать. Включал по вечерам свет в пустом коридоре, подогревал полы, на которых никто не стоял, и запускал кондиционер, поддерживая идеальный климат. Идеальный климат в абсолютно пустом пространстве.
