— Твои сырники, Татьяна, всегда напоминали мне хоккейные шайбы, — сообщила Антонина Павловна, уверенно отодвигая меня от моей же входной двери. — Поэтому я принесла нормальные. Из фермерского творога.
Она водрузила на тумбочку для обуви пластиковый контейнер с треснувшей крышкой. Внутри желтели идеально ровные кругляши. Антонина Павловна, бывшая свекровь, а ныне просто стихийное бедствие, которое забыло от меня отписаться после развода, деловито расстегивала пуговицы своего бордового пальто.
— Раздеваться не буду, я на минуту, — сказала она, вешая пальто на крючок и стягивая сапоги. — Вадик сегодня заедет. За вещами. Ты бы, Тань, хоть губы накрасила. Бледная как моль.
Вадик, ее единственный сын и мой бывший муж, уехал в закат ровно восемь месяцев назад. Закат в его случае звался Элиной, имел накачанные гиалуроном губы и собственную студию наращивания ресниц в соседнем районе. Вещей у Вадика оставалось ровно на один пакет из супермаркета: две рубашки, которые он считал счастливыми, и набор шестигранников из ИКЕИ. Забирать их он ехал с марта. Сейчас за окном нахально сыпал ноябрьский снег.
— Пусть заезжает, — я стряхнула с рукава водолазки белую портновскую пыль. — Пакет в коридоре стоит.
— Пакет! — Антонина Павловна всплеснула руками, отчего на ее запястье тревожно звякнули часы. — Человек к тебе со всей душой, а ты ему — пакет! Он, между прочим, похудел. Эта его… ресничница… Она же не готовит. У них там смузи и доставка суши. Желудок мальчику посадит.
Мальчику в августе стукнуло тридцать шесть.
Свекровь протопала в кухню, по-хозяйски открыла холодильник, цокнула языком при виде одинокого куска сыра и банки маслин, после чего переставила свои сырники на самую центральную полку. Я молча наблюдала за этой оккупацией. Еще год назад я бы суетилась, ставила чайник, оправдывалась за пустой холодильник и рассказывала, что просто завалило заказами. Сейчас я смотрела на ее суетливую спину и думала о том, что темно-синий бархат, который лежит у меня на раскройном столе, нужно кроить строго по ворсу, иначе платье пойдет пятнами.
— В общем, жди, — скомандовала Антонина Павловна, выплывая обратно в коридор. — И не смотри на него волком. Люди ошибаются, Тань. Мужчины — они как дети, им нужно время, чтобы нагуляться и понять, где настоящий дом.
Она втиснулась в сапоги, подхватила сумку и выкатилась на лестничную клетку.
Я закрыла дверь, провернула ключ на два оборота. В квартире повисла густая, ватная тишина, которую нарушало только гудение включенной швейной машинки в комнате.
Депрессия, которая накрыла меня после ухода Вадика, не была похожа на киношную. Я не била посуду и не рыдала на полу с бокалом вина. Я просто в какой-то момент забыла, как вставать по утрам. Месяц я жила в режиме амебы: спала, смотрела в стену, ела пустые макароны прямо из кастрюли, чтобы не мыть тарелку. Вадик уходил шумно, с монологами о том, что я его «торможу», что ему нужен «масштаб», а я со своим шитьем на заказ тяну его в болото мещанства. Он тогда только-только уволился из логистической фирмы, чтобы стать криптоинвестором. Элина, видимо, обеспечивала нужный масштаб инвестиций.
Из болота меня вытащила соседка Лида, которой срочно понадобилось перешить пальто. Она просто пришла, бросила на диван ворох шерсти и сказала: «Шей, Танька. Мужики приходят и уходят, а мне в пятницу на юбилей к золовке нужно быть красивее, чем эта мымра». И я начала шить.
Звонок в дверь раздался через два часа. Я как раз сметывала рукав, и белая нитка змеилась по темной ткани.
На пороге стоял Вадик. Без Элины, без масштаба, зато в тонком осеннем пальто, которое явно не спасало от ноябрьского ветра. Нос у него покраснел, а модная стрижка слегка растрепалась под шапкой.
— Привет, Танюш, — он переступил с ноги на ногу. — Пустишь?
Я молча отошла в сторону. Он прошел в прихожую, долго и тщательно вытирал ботинки о коврик, будто боялся шагнуть дальше. Огляделся.
— Шторы поменяла, — констатировал он. — Зеленые были лучше. Уютнее.
— Пакет там, — я кивнула на белый пластиковый мешок возле вешалки. — Шестигранники на дне, рубашки сверху.
Вадик посмотрел на пакет так, словно я предложила ему вынести радиоактивные отходы. Он стянул пальто, повесил его на мой крючок и прошел в кухню. Я пошла следом, чувствуя, как внутри натягивается струна.
— Чайку не нальешь? — он сел на табуретку, вытянув длинные ноги. — Замерз как собака. У Элины в машине печка сломалась, а на ремонт она денег зажала. Представляешь, говорит, езди на автобусе.
Он усмехнулся, приглашая меня разделить возмущение жадностью его новой женщины. Я нажала кнопку на чайнике.
— А ты чего не на машине? — спросила я, доставая кружку.
— Да я свою продал, — Вадик отвел глаза и начал ковырять ногтем край клеенки. — Вложился в один проект. Стартап по доставке фермерских продуктов. Ребята толковые, бизнес-план — огонь. Но там кассовый разрыв случился. Временно, конечно.
Чайник зашумел. Я достала заварку. Вадик сидел, ссутулившись, и его модный джемпер странного горчичного цвета морщился на животе. Раньше я бы уже начала прикидывать, где перехватить денег, чтобы закрыть его «кассовый разрыв». Я бы жалела его, гладила по голове и говорила, что мы справимся.
— Мама сырники принесла, — я кивнула на холодильник. — Будешь?
— О, мамкины сырники — это тема! — он заметно оживился.
Я поставила перед ним тарелку с холодными сырниками, кружку с чаем. Он ел жадно, откусывая большие куски, не жуя. Крошки падали на стол.
— Тань, слушай, — он отодвинул пустую тарелку и посмотрел на меня своим фирменным взглядом «я-же-хороший-парень». — Я чего приехал. Устал я от этой суеты. От Элины этой, от ее тусовок. Там не жизнь, там картинка для соцсетей. А я домашнего уюта хочу. Нормальной еды. Поговорить чтобы было с кем.
Он протянул руку и накрыл мои пальцы, лежащие на столе. Его ладонь была влажной.
— Я тут подумал… Давай попробуем заново? Я же вижу, ты тоже скучаешь. Никого не нашла себе, шьешь целыми днями. Давай я перевезу вещи, ремонт в ванной доделаю. Помнишь, мы плитку хотели менять?
Я смотрела на его руку. Потом перевела взгляд на его лицо. В его глазах не было ни раскаяния, ни любви. Там был холодный расчет уставшего человека, которому негде жить, потому что спонсор с гиалуроновыми губами выставил его за дверь вместе со стартапом и сломанной печкой. Он не возвращался ко мне. Он возвращался к удобному дивану, бесплатному борщу и безотказной жилетке для слез.
— Убери руку, Вадик, — сказала я.
Голос прозвучал ровно, без надрыва. Вадик моргнул, но руку не убрал.
— Тань, ну ты чего обижаешься? Я же признаю, был неправ. Заблудился. С кем не бывает?
Тишину разорвал требовательный, нетерпеливый звонок. Я со вздохом пошла в прихожую, провернула замок, и в квартиру тут же ввалилась Антонина Павловна. В руках она тащила два пухлых пакета из супермаркета.
— Ой, снег повалил, настоящая метель! — громко возвестила она, стряхивая снежинки с воротника. — Вадик, сынок, ты уже тут? А я вот продуктов купила. Сейчас картошечки пожарю, курочку запеку. Посидим по-семейному.
Она втиснулась в кухню, выгрузила пакеты на стол, прямо поверх пустой тарелки из-под сырников. Из пакета выглядывал батон вареной колбасы и пучок укропа.
— Антонина Павловна, — я встала. — Забирайте колбасу, забирайте сына. И на выход.
Свекровь замерла с пачкой макарон в руках. Вадик выпрямился на табуретке.
— Таня, ты что такое говоришь? — Антонина Павловна понизила голос до трагического шепота. — Человек к тебе с открытым сердцем пришел! Он свою гордость переступил!
— Его открытое сердце сейчас ищет, где бесплатно переночевать, — я взяла пакеты со стола и сунула их обратно ей в руки. — А гордость он переступил еще в марте, когда выносил отсюда микроволновку, которую мне мои родители на свадьбу дарили.
— Я ее потом вернул! — возмутился Вадик.
— Ты привез старую, нерабочую, с дачи, — парировала я. — Вставай.
Вадик сидел, уцепившись руками за край стола. Он пытался включить режим праведного гнева, но получалось плохо.
— Ты жестокая, — выдавил он наконец. — Я к ней по-человечески, а она… Ты так одна и останешься со своими тряпками. Кому ты нужна, сухарь?
Я прошла в коридор, взяла белый пластиковый мешок. Вынесла его на лестничную клетку и поставила возле лифта. Вернулась в прихожую.
— Пальто на крючке, сапоги на коврике.
Антонина Павловна, тяжело дыша, начала натягивать сапоги. Лицо у нее пошло красными пятнами.
— Ноги нашей здесь больше не будет! — заявила она, дергая молнию. Молния разошлась. Свекровь тихо выругалась.
— Я очень на это надеюсь, — ответила я.
Вадик одевался молча. Он суетливо обмотал шею шарфом, стараясь не смотреть мне в глаза. В этот момент он казался не злодеем, не предателем, а просто мелким, суетливым мужичком, который в очередной раз не угадал с лотерейным билетом.
Они вышли. Антонина Павловна попыталась хлопнуть дверью, но я придержала ее рукой и закрыла мягко, до щелчка замка.
В квартире снова стало тихо.
Я подошла к холодильнику. Достала контейнер с недоеденными сырниками. Открыла мусорное ведро и аккуратно вытряхнула туда желтые хоккейные шайбы. Затем помыла контейнер, вытерла его насухо и положила в пакет, чтобы завтра отдать дворнику Алику — он вечно собирал пластик.
В комнате машинка всё так же тихо гудела, ожидая работы. На столе лежал синий бархат. Я села на стул, нажала на педаль. Игла послушно застрочила, оставляя за собой ровную, крепкую линию, которая стягивала два куска ткани в единое целое.
В окно стучал ноябрьский снег, но в квартире было тепло. Я дошила рукав, обрезала нитку и посмотрела в зеркало, висевшее на дверце шкафа. Бледная моль? Ну уж нет.
Я потянулась к полке и достала красную помаду, которой не пользовалась почти год. Накрасила губы. Улыбнулась своему отражению.
Телефон на столе коротко звякнул. Сообщение от Лиды: «Танька, золовка в обмороке от моего пальто. Ты гений. У меня тут брат двоюродный приехал, юрист, разведенный. Спрашивал, кто меня так обшивает. Дала твой номер, не ругайся».
Я положила телефон обратно. Взяла мел и принялась размечать вытачки на бархате.
