Беда пришла на грядку в середине мая, тихо, на мягких лапах, и поначалу Зоя Петровна даже не поняла, что это война. Думала — недоразумение. Вышла поутру на огород, кружку с чаем в руке, роса, благодать, петух у Михалыча за забором надрывается, — и видит: на её драгоценной грядке, где только-только проклюнулась рассада огурцов, выкопана аккуратная такая ямка, а в ямке — сами понимаете что. И присыпано сверху лапкой, чистенько, по-хозяйски, будто кто специально пришёл, обдумал, выбрал место поудобнее — да и устроил себе уборную. Прямо посерёдке. Между «Конкурентом» и «Изящным», два лучших, два любимых кустика.
Зоя Петровна аж чаем поперхнулась.
— Это что ж такое, — сказала она вслух, потому что привыкла за тридцать лет в школе говорить вслух, ясно и раздельно, чтоб до последней парты доходило. — Это что ж за безобразие на моей грядке?
Было Зое Петровне пятьдесят восемь, тридцать с лишним из них отдала она школе, дослужилась до завуча — а как вышла на пенсию да перебралась с Аркадием на дачу совсем, так вся её привычка к порядку, к журналам да к характеристикам и обернулась со временем известно чем. Но тогда она ещё не знала, что разговаривает с врагом. Что враг сидит вон там, на коньке Ритиной баньки, серый, неподвижный, как изваяние, и смотрит на неё сверху одним жёлтым глазом — а второй у него прищурен, и от этого морда выходит наглая, насмешливая, будто кот ухмыляется. И ухо у него рваное, левое, надорванное в какой-то прежней баталии, торчит уголком. Сидит, оглядывает свои владения. Хозяин жизни.
Зоя Петровна тогда на него и внимания не обратила. Подумаешь, кот. Закопала ямку, обтёрла руки о фартук, выпила чай. И забыла.
А наутро — то же самое. И на грядке с морковью теперь. И на третье утро — в парнике, куда этот наглец как-то ухитрился пролезть, хотя дверь была притворена. И тут уж Зоя Петровна поняла: это не недоразумение. Это система. Это, можно сказать, вызов.
Аркадий Львович, муж, шестьдесят первый год доживавший на свете и тридцать восьмой — рядом с Зоей, на все её возмущения только хмыкал из-за газеты. Сидел на веранде в старом кресле, в тапочках на босу ногу, отставной инженер, спокойный, как удав после обеда, и подавал реплики, от которых Зою Петровну ещё пуще разбирало.
— Зоинька, — говорил он лениво, — ну кот и кот. Природа. Что ты хочешь, у них тут проходной двор испокон веку. Ты лучше огурцы поливай.
— Проходной двор! — вскидывалась Зоя Петровна. — Это мой огород, Аркадий, мой! Я тут каждую травинку своими руками! А он, паразит, мне на «Конкуренте»… Нет. Так дело не пойдёт. Я этого так не оставлю.
— Не оставишь, — соглашался Аркадий Львович, переворачивая страницу. — Куда ж ты денешься.
И в этом его спокойствии было что-то такое, отчего Зоя Петровна заводилась вдвое. Будто он наперёд знал, чем всё кончится, и заранее посмеивался. Тридцать восемь лет вместе — научился, чёрт спокойный, читать её, как ту газету.
Начала Зоя Петровна, как все начинают, — с народных средств. Бабушки на лавочке у магазина — кладезь премудрости, только успевай записывать. Одна говорит: перцем посыпь, красным, жгучим, кот понюхает — и больше носу не сунет. Зоя Петровна купила три пакета перца, не пожалела денег, обсыпала все грядки по периметру, будто к обороне готовилась. Стоит, любуется. Ну, думает, теперь держись, серый.
Серый держался прекрасно. Пришёл ночью, перец его нимало не смутил, — а наутро на грядке обнаружилось не только привычное безобразие, но и следы, будто кот ещё и поваляться изволил в этом перце, спинку почесать. Издевался.
— Значит, перец ему нипочём, — пробормотала Зоя Петровна, оттирая руки. — Хорошо. Запишем.
И — записала. Это, надо сказать, был поворотный момент, хотя она тогда того не сознавала. Завела она тетрадку. Обыкновенную, в клеточку, синюю, какие в школе под контрольные раздают. И на первой странице вывела своим учительским почерком, твёрдым, с нажимом: «Наблюдения». А ниже, подумав, приписала: «Перец красный — не действует. Проверено».
С этой тетрадки всё и завертелось по-настоящему.
Дальше пошли средства одно другого чуднее. Бабушки не подвели. Кофейная гуща — рассыпать, говорят, не любят кошки кофе. Корки апельсиновые — раскладывать, цитрусовый дух им будто бы противен. Зоя Петровна и кофе рассыпала, и корки разложила — весь огород у неё стал похож не то на помойку при кофейне, не то на компостную кучу. Аркадий Львович, выходя на крыльцо, всякий раз поводил носом и говорил: «Чем это у нас так в Бразилии запахло?» — но острить остерегался, видя боевой настрой жены.
Не помогло ни кофе, ни корки. Серый ходил как к себе домой. Более того — к нему теперь стали присоединяться сообщники. Зоя Петровна заметила трёхцветную кошечку, ладную такую, мордочка хитрая, и рыжего бандитского вида котяру с белым пятном через глаз, как пиратская повязка. Шайка росла. Грядки страдали.
— Это уже не кот, — сказала Зоя Петровна Аркадию однажды вечером, листая свою тетрадку при свете лампы. — Это организованная группа. Банда. И у них главарь — вон тот, серый, с рваным ухом. Я за ним понаблюдала. Он первый приходит, он место выбирает, он остальных как бы… направляет. Командует. Видный такой, наглый. Генерал, одно слово.
— Генерал, — повторил Аркадий Львович и впервые за всё время отложил газету. Что-то его в жене зацепило — этот деловой, почти научный азарт. — Ты что же, Зоя, им клички раздаёшь?
— А как прикажешь о них писать? — пожала плечами Зоя Петровна. — «Серый кот», «другой серый кот»? Запутаешься. Для учёта надо имена. Вот этот — Генерал. Трёхцветная — Маркиза, фря такая, ходит, хвост трубой. Рыжий разбойник — Бандит, тут и думать нечего. Есть ещё чёрный один, тощий, тот всё в сторонке держится, осторожничает, по краю крадётся — этот Дезертир. А толстый, важный, что приходит редко и только посидеть, оглядеться, — тот Профессор. Сидит, понимаешь, наблюдает, в дела не лезет. Учёный.
Аркадий Львович смотрел на жену и не знал, смеяться ему или пугаться. Перед ним сидела не та Зоя, что полола грядки и варила варенье, а какой-то, прости господи, генштаб. С досье. Перед ней на столе лежала тетрадка, и в тетрадке — он заглянул через плечо — на каждого «фигуранта» была заведена отдельная страница. Имя, приметы, повадки. «Генерал. Серый, ухо левое рваное. Главарь. Хитёр, осторожен, перца и кофе не боится. Время визитов — рассвет и сумерки. Особо опасен». Под Маркизой значилось: «Хитра, но тщеславна. Падка на ласку. Возможна вербовка». Дезертир характеризовался коротко и презрительно: «Труслив. Самостоятельной угрозы не представляет, но за компанию пакостит».
— Зоя, — осторожно сказал Аркадий Львович. — А тебе не кажется, что ты немножко… увлеклась?
— Мне кажется, что у меня скоро не будет огурцов, — отрезала Зоя Петровна. — Вот что мне кажется. Знай врага в лицо, Аркадий. Это азбука. Победить можно только того, кого изучил.
И захлопнула тетрадку. А наутро война перешла в новую фазу — фазу техническую.
Народные средства Зоя Петровна признала бесперспективными — так и записала: «Народные методы исчерпаны». Настало время науки. Точнее, того, что выдавалось за науку. Понаехала в их края торговля всякой всячиной, и в хозяйственном на углу обнаружился целый арсенал против незваных гостей. Первым делом купила Зоя Петровна отпугиватель — коробочку с лампочкой, которая, если верить наклейке, испускала особый звук, человеку неслышный, а кошкам будто бы невыносимый. Воткнула в землю посреди грядки, как пограничный столб. Лампочка мигала, прибор тоненько попискивал — для людей, для острастки, видно, чтоб знали, что обороняется участок по последнему слову.
Генерал пришёл, обнюхал коробочку, посидел рядом, послушал этот неслышный звук — и пометил отпугиватель. Лично. С особым, можно сказать, чувством. Будто рецензию написал.
Зоя Петровна, обнаружив это поутру, долго стояла молча. Потом достала тетрадку и записала, уже не так твёрдо, как прежде: «Ультразвук. Не действует. Генерал воспринял как личный вызов».
Дальше — больше. Появилось у неё пугало — не огородное, от птиц, а специальное, кошачье: пластмассовый филин с вертящейся башкой и нарисованными страшными глазами. Бабка у магазина божилась, что коты филина боятся пуще огня, потому филин им природный враг. Зоя Петровна водрузила филина на колышек. Филин вращал башкой на ветру и таращился жёлтыми глазами. Выглядело внушительно.
Коты собрались всей бандой поглядеть на это диво. Расселись полукругом, как зрители в театре, и наблюдали за филином с живейшим интересом. Маркиза даже пыталась с ним поиграть, трогала лапкой вертящуюся голову. А Профессор, тот самый важный толстяк, влез на колышек и уселся прямо филину на макушку — обозревать окрестности с возвышения. Сверху-то виднее.
Аркадий Львович, наблюдавший эту сцену с веранды, не выдержал и захохотал — впервые за много дней захохотал в голос, утирая слёзы. И сквозь смех выговорил:
— Зоя… Зоинька… они твоего филина… в наблюдательный пункт превратили… Профессор-то, Профессор!..
Зоя Петровна не смеялась. Зоя Петровна стояла на крыльце, поджав губы, и в глазах её разгорался нехороший, упрямый огонь — тот самый, что Аркадий Львович за тридцать восемь лет научился бояться. Огонь принципа. Теперь это была уже не борьба за огурцы. Огурцы, признаться, отошли на второй план — половину грядки коты и так уже освоили, тут не до жиру. Теперь это была война за идею. За то, кто в доме хозяин. Точнее — на огороде.
— Смейся, смейся, — сказала Зоя Петровна тихо и грозно. — Посмотрим, кто будет смеяться последним.
И тут в дело вмешалась третья сила — соседи.
Дача стояла не на отшибе, а в товариществе, где участок к участку, забор к забору, и всё про всех известно. Соседи, ясное дело, не могли не заметить, что у Зои Петровны на огороде творится нечто небывалое: то перец, то филин, то коробочки мигают, то сама хозяйка крадётся вдоль грядок с тетрадкой и что-то записывает, поглядывая на крыши. Сначала посмеивались втихую. Потом — в открытую. А потом сосед Михалыч, мужик бедовый, отставной прапорщик, любитель, что называется, оживить скуку, предложил пари.
— Спорим, Петровна не сладит, — объявил он как-то вечером у общего колодца, куда сходились по воду и по новости. — Кот её сделает. Ставлю банку огурцов своих, малосольных, против банки её варенья: до конца лета серый как ходил на грядку, так и будет ходить.
И — началось. К пари подключилось полтоварищества. Одни ставили на Зою Петровну — мол, такая баба кремень, не отступит, дожмёт; другие на Генерала — этого, мол, никакая сила не возьмёт, природный диверсант. Завёлся у Михалыча даже листок, где он вёл учёт ставок, кто на кого и сколько, — банками, вёдрами, рассадой, кто чем богат. Дачное лето, известно, скучное: грядки да телевизор. А тут — событие. Потеха. Иные нарочно ходили мимо забора Зои Петровны, заглядывали: ну как, мол, фронт? И справлялись о здоровье Генерала, будто о добром знакомце.
Зоя Петровна о пари, конечно, прознала — в товариществе разве утаишь. И — странное дело — не оскорбилась. Наоборот, будто прибавилось ей сил. Теперь на ней лежала ответственность. Теперь за неё болели. Отступить значило подвести своих. И она — не отступала.
Лето меж тем катилось своим чередом. Отцвели сады, налилась смородина, поспела первая клубника — которую, кстати, коты не трогали, что Зоя Петровна аккуратно занесла в тетрадку, ибо в её войне всякий факт был на счету. Внучка Даша приехала на каникулы — тринадцать лет, нос в облупленных веснушках, глаза любопытные. И застала бабушку в самом разгаре кампании.
Даша поначалу испугалась. Это что ж с бабушкой? Бабушка с утра до ночи только и говорит, что о котах. У бабушки тетрадка, у бабушки план обороны, бабушка по утрам выходит «на обход», как часовой. За завтраком бабушка сообщает сводку: «Ночью был Генерал и с ним двое, предположительно Бандит и Дезертир. Маркиза не замечена — видимо, в отлучке». Дед посмеивается, подмигивает Даше, а бабушка серьёзная, как командующий фронтом.
— Баб, — спросила Даша осторожно, — а тебе их не жалко? Котиков-то?
— Жалко? — Зоя Петровна аж тетрадку отложила. — Дашенька, это враг. Их жалеть — себя не уважать. Они мне всё лето отравили!
Но Даша на войну смотрела иначе — детскими глазами, в которых не было ни принципа, ни азарта, ни Михалычева тотализатора. Даша смотрела и видела не банду диверсантов, а просто кошек. И стала за ними потихоньку наблюдать — по-своему, не для тетрадки. И первое, что она заметила: трёхцветная Маркиза-то, оказывается, не гуляет, а ходит тяжёлая. Брюхо у неё округлилось, ступает осторожно, и всё крутится возле дальнего угла участка, где у Зои Петровны свалены старые доски да рассохшаяся бочка лежит на боку — туда, в эту бочку, набившись старого сена, Маркиза и повадилась залезать.
— Баб, — доложила Даша важно, как заправский разведчик, — а Маркиза-то у нас не диверсантка. Она у нас в положении. Она в твоей бочке гнездо вьёт.
Зоя Петровна хотела было занести и это в тетрадку под рубрикой «вербовка отменяется, объект небоеспособен» — да рука почему-то не поднялась. Котята. Это что же, у неё на участке, во вражеском, можно сказать, стане — котята народятся? Она нахмурилась, но промолчала. И в тетрадку в тот вечер ничего не записала. Впервые за всё лето.
А через недельку Маркиза в бочке окотилась. Даша, понятно, дежурила там днями, таскала кошке молоко в блюдечке — тайком от бабушки, думала, что тайком, хотя Зоя Петровна, ясное дело, всё видела со своего наблюдательного поста, да помалкивала. Котят оказалось четверо: два серых, явно в Генерала, один трёхцветный в мать и один чёрненький, тощенький, в дядьку, надо думать, в Дезертира. Слепые, писклявые, тыкались в материнский бок. И — вот ведь штука — Генерал, грозный Генерал, главарь и диверсант, особо опасный, теперь повадился сидеть у бочки в карауле. Не на грядку шёл — к семейству. Сторожил. Грозно зыркал рваным ухом на всякого, кто подходил близко, кроме Даши, которую за месяц признал за свою.
Зоя Петровна наблюдала всё это издали, с крыльца, тетрадку держала на коленях нераскрытой. Что-то в ней сдвигалось, оседало, как талый снег. Она и сама не заметила, как перестала по утрам обходить грядки с боевым настроем, а стала, наоборот, поглядывать в дальний угол: как там? живы? Маркиза не голодает ли? И раз — Аркадий Львович подсмотрел, хоть и не выдал — вынесла она к бочке мисочку каши с рыбой. Поставила, отвернулась, будто и ни при чём, будто случайно мимо проходила. И ушла. А назавтра — ещё.
— Зоя, — заметил Аркадий Львович лукаво, — а Генерал-то, гляжу, нынче на грядку не ходил. Капитулировал, что ли? Может, тебе Михалычу банку малосольных идти получать?
— Помолчи, — буркнула Зоя Петровна, но как-то незло. — Куда ему теперь ходить, у него вон семеро по лавкам. Не до диверсий.
А потом грянула беда. Та самая, что всё и решила.
Случилась в начале августа гроза — небывалая, страшная. С вечера натянуло тучами, духота навалилась, ни ветерка, и вдруг как полыхнуло, как загремело — и хлынул ливень, стеной, сплошняком, будто там, наверху, опрокинули разом все небесные бочки. Лило всю ночь. К утру участки превратились в озёра, дорожки — в ручьи, низины затопило. И тот дальний угол, где стояла бочка с Маркизиным семейством, оказался в самой низине — туда со всего участка хлынула вода, и старая бочка, подмытая, сдвинулась, накренилась, того гляди опрокинется совсем и зальёт гнездо.
Первой подняла тревогу Даша. Вскочила ни свет ни заря, кинулась к окну — и закричала на весь дом:
— Бабушка! Бабушка, там бочка! Там котята! Их водой заливает!
Зоя Петровна была на ногах прежде, чем сама поняла, что вскочила. Как была, в ночной рубахе, в наброшенном плаще, в резиновых сапогах на босу ногу — выбежала под ливень, под хлещущий косой дождь, в самую грязь, и ринулась в дальний угол, скользя, чуть не падая. Тетрадка осталась на столе. Война осталась где-то позади, забытая начисто, будто и не было её вовсе. Была только бочка, кренящаяся над водой, и в ней — слепые, писклявые, насмерть перепуганные, захлёбывающиеся комочки, для которых она ещё месяц назад держала отдельную страницу с пометкой «объекты».
Маркиза металась вокруг, мокрая, тонкая, как мышь, хватала котят зубами, перетаскивала на пенёк повыше, да куда там одной — четверо, а вода прибывает. А над всем этим, по пояс в захлёстывающем потоке, метался Генерал — грозный диверсант, особо опасный, — и кричал, орал дурным голосом, и кидался в воду, и хватал котёнка, и нёс, и ронял, и снова кидался, и ничего, ничего не мог поделать со стихией, и в жёлтых его глазах, всегда таких наглых, стоял теперь самый обыкновенный, самый понятный ужас — отцовский, родительский ужас за гибнущих детей.
И Зоя Петровна — завуч, генерал, стратег, гроза огорода — упала на колени прямо в ледяную грязь, в эту жижу, под ливень, и стала вытаскивать котят голыми руками. Хватала скользкие, дрожащие тельца, совала за пазуху, под плащ, к теплу, прижимала к себе — одного, второго, третьего. Четвёртый, чёрненький, самый слабый, уплыл было, закрутило его в воронке у бочки, — так она, не думая, по локоть в воду, выхватила, прижала, отогрела дыханием. И Генерал — это уж после Даша рассказывала, сама-то Зоя Петровна в горячке не разобрала — Генерал в тот миг не кинулся на неё, не зашипел, как кидался прежде на всякого, кто подходил к гнезду. Нет. Он вдруг перестал метаться. Сел в грязь рядом с этой страшной, всемогущей женщиной, что выгоняла его всё лето, и смотрел, как она спасает его детей. Доверился. Понял каким-то своим звериным умом, что эти руки — не враг. Эти руки — спасение.
Перетаскали всех. Зоя Петровна с котятами за пазухой, Даша с Маркизой на руках, мокрые до нитки, перепачканные, ввалились в дом — на веранду, где Аркадий Львович уже расстелил у тёплой печки старое одеяло и грел молоко. Свалили всё семейство в коробку, обтёрли, обсушили. Генерал прошмыгнул следом — впервые переступил порог дома врага — и улёгся у коробки, и больше уж от неё не отходил. А Зоя Петровна, грязная, растрёпанная, в прилипшей к телу рубахе, сидела на полу возле этой коробки и пересчитывала котят, тыкая в каждого пальцем, как когда-то учеников по списку: раз, два, три, четыре. Все. Все целы. И руки у неё тряслись — не от холода.
— Все четверо, — выговорила она и вдруг, неожиданно для себя, всхлипнула. — Ишь… диверсанты… напугали-то как…
Аркадий Львович накинул ей на плечи сухое, присел рядом, обнял.
— Ну вот, Зоя, — сказал тихо, без всякой иронии на сей раз. — А ты — война, война. Какая ж это война. Это семья у тебя на участке завелась, а ты и не приметила.
Зоя Петровна не ответила. Она держала на ладони чёрненького, того, что чуть не уплыл, — он отогрелся, обсох пухом и теперь тыкался слепой мордочкой ей в палец, искал молока. И таял в ней, утекал, как та грозовая вода в землю, весь её азарт, весь принцип, вся стратегия. Оставалось одно простое, тёплое, стыдноватое чувство: да что ж я, дура старая, всё лето воевала-то? С кем? С кошкой, что детей рожала да выкармливала на моём огороде, потому что нигде больше угла не нашла?
Назавтра гроза ушла, выглянуло солнце, участки задымились паром. Зоя Петровна вышла на огород — и оглядела поле боя. Полгрядки, считай, потоптано, размыто, перцем да кофе сдобрено без всякого толку, филин валяется в луже мордой вниз, отпугиватель захлебнулся и помер. А в дальнем углу, на солнышке, на сухом уже пригорке, сидит всё семейство: Маркиза умывается, котята возятся, и Генерал при них, рваное ухо торчком, щурится на солнце — довольный, спокойный, хозяин.
И Зоя Петровна махнула рукой. Просто махнула рукой — и засмеялась. Впервые за всё лето засмеялась над собой, и так ей легко стало, так хорошо, будто гора с плеч.
Пошла она к Михалычу — сама, по доброй воле. Тот аж опешил, когда увидел её на пороге.
— Проспорила, Михалыч, — объявила Зоя Петровна. — Твоя взяла. Ходит серый на участок и ходить будет. Получай варенье. — И поставила на стол банку, крыжовенного, лучшего. — Только и ты учти: теперь он не один ходит. Теперь их там шестеро. И всех корми, если мимо моего огорода которого встретишь, понял? Это моё семейство. Под моей, можно сказать, защитой.
Михалыч банку взял, варенье съел, а историю эту по всему товариществу разнёс — как Петровна войну проиграла, а сама же и рада. Болельщики, что на Зою Петровну ставили, поворчали для виду, да только и они скоро ходили к её забору не фронт глядеть, а на котят умиляться. И стала Зоя Петровна не грозой огорода, а вроде как при штабе по кошачьим делам: кто захворает из товарищества, кому мышей развелось — к ней, за котёнком. Маркизин выводок к осени весь разобрали по дворам — на счастье, на ловлю, на ласку. И всем она при том вручала, как аттестат, листочек из своей синей тетрадки с характеристикой: «нрав ласковый, к мышам способен, перца не боится». Учительская закваска — она ведь никуда не девается.
А отдельную грядку, ту самую, угловую, где была бочка, Зоя Петровна так и оставила — котам. Насыпала туда чистого песку, поставила навес от дождя. Пусть. Места не жалко. Огурцы и на другой грядке вырастут, а такого лета, чтоб с утра до ночи азарт, и пари, и драма, и всё товарищество на ушах, — такого лета в другой раз и за деньги не купишь.
Генерал прижился у них на даче совсем. Спал на веранде, в ногах у Аркадия Львовича, который, как выяснилось, тоже был совсем не против. По утрам выходил с Зоей Петровной «на обход» — она по грядкам, он рядом, хвост трубой, рваное ухо торчком. Шли они так вдоль гряд, генерал да завуч, два старых вояки, что воевали-воевали целое лето, да и замирились — потому что не из-за чего, оказалось, воевать-то было. Из-за гордости разве да от скуки.
