— Опять собираешься это съесть? — Просто салат, Вадим. Руккола и помидоры. — А заправка? Туда полбутылки оливкового вылито. Плюс бальзамический уксус. Сплошные пустые калории, Лена. Которые завтра же мертвым грузом лягут на боках.
— Мать, ключи давай. И паспорт мой, если не выкинула. Денис стоял в прихожей, не снимая грязных кроссовок. От него пахло застарелым табаком, сыростью и дешёвым растворимым кофе. В руках он держал клетчатую спортивную сумку, у которой заело молнию.
— Вадик, чем кормить детей на ужин? — В смысле? Холодильник же полный был, — он даже не отвернулся от экрана телевизора, где по зелёному полю суетливо бегали крошечные фигурки футболистов. — Был. Вчера.
— Собирай шмотки, Кать. Месяц тебе на переезд. И чтобы к первому числу тебя здесь как ветром сдуло. Катя замерла посреди кухни. В одной руке — надкусанный бутерброд с «Докторской», в другой — тяжелый заварочный чайник.
Стеклянный терем филиала стоял на семи ветрах, на самом краю шумного проспекта, холодный да неприветливый. Пахло в нем кофеем пережженным, пылью бумажной, дешёвым парфюмом да тоской беспросветной. Пришла туда Кира ранним поутру, когда город только-только
Дышал Дом старым, прогретым деревом, яблочной сушнёй да корицей. Жил он своей неспешной, глубокой жизнью, скрипел по ночам половицами, словно вздыхал, вспоминая времена былые. Смотрела Евдокия в окно, где солнце вечернее вязло в кронах вишневых, и руки
Спина ныла так, будто в поясницу вбили ржавый гвоздь. Нина выпрямилась, стряхивая с колен налипшую влажную землю, и вытерла лоб тыльной стороной грязной перчатки. Солнце стояло в зените, безжалостно выжигая огород.
