Я всегда верила, что у человеческих судеб есть своя фактура. Одни жизни напоминают грубый неотбеленный лён — колючие, прочные, с заметными узелками на местах старых ссор и обид. Другие скользят сквозь пальцы, как дешёвая вискоза, оставляя после себя лишь
Полоска на тесте была одна. Четкая, издевательски яркая, багрового цвета. Анна бросила пластиковый прямоугольник в мусорное ведро, поверх влажных ватных дисков. Тщательно вымыла руки. Вода казалась ледяной, хотя кран был повернут до упора в красную сторону.
— Мам, он сделал предложение. Я перестала тереть и без того до блеска отмытую чугунную сковородку и медленно обернулась. Алине было двадцать четыре, но сейчас, с этим растрёпанным пучком на макушке, в растянутой серой футболке с выцветшим принтом, она выглядела на шестнадцать.
Жил в наших краях малец один. Петькою звали. Росту спервоначалу невеликого был, волосёнки светлые, будто солома на жарком солнце выгорела, а глаза — что небо по весне, ясные. Да только печали в тех глазах с малолетства завсегда с избытком плескалось.
Солнце медленно опускалось за Синий лес, вытягивая по пыльной деревенской улице длинные вечерние тени. Стадо возвращалось с пастбища. Корова Зорька тяжело ступала по мягкой земле, останавливалась у знакомых ворот и глухо мычала, ожидая, когда отодвинут засов.
— Ты бы хоть куртку на мать накинула, Вик. Здесь изо рта пар идет. — Ой, не начинай, а? — Вика раздраженно дернула плечом, запихивая в клетчатую сумку-челнок какие-то старые свитера. — Нормально здесь.
— Мам, мы решили. Я не выхожу из декрета. Вчера съездила в офис, написала заявление по собственному и забрала трудовую. Ну и… в общем, у нас будет третий. Я медленно поставила чашку с американо на шаткий столик кофейни.
