Марианна глубоко вздохнула и осмотрела комнату. Каждая деталь, предмет, бесчисленные книжные корешки, тихо позвякивающие подвески светильников. Каждая трещина на потолке, завиток на обоях, даже крошечное тёмное пятнышко на занавеске. Всё было знакомо до мельчайших подробностей. Всё это сопровождало её всю жизнь. И теперь окружало, словно старые друзья, пытаясь поддержать.
— Давай же, Марочка! — будто прогудел огромный, словно айсберг, старинный диван с круглыми мягкими валиками по бокам и высокой резной спинкой. — Иди сюда, малышка, присядь, успокойся. Можешь даже попрыгать, как делала в детстве. Помнишь? Конечно, учитывая мой возраст и то, что ты уже не пятилетняя малышка. Но если это поможет, я выдержу.
— Марианна Сергеевна, никогда не думал, что вы такая плакса, — будто выговаривал стоящий в углу торшер на резной чугунной подставке. — Соберитесь немедленно!
Два ажурных бронзовых лепестка у основания сейчас напоминали руки, упёртые в бока, отчего старинный светильник походил на рассерженную тётушку с большой бордовой атласной головой-абажуром.
— Марочка, милая, забудь обо всём, — будто шелестели книги. — Возьми одну из нас и погрузись в любимые истории. А ещё лучше — достань тот расфранчённый альбом по искусству. Яркие картинки — это как раз то, что тебе нужно, чтобы выкинуть из головы всякие глупости.
— Да-да, правильно. Только свет не забудь включить, — звенела подвесками большая люстра. — А то вечно утыкаешься в книгу и не замечаешь, как вокруг темнеет.
— Мариша, не слушай ты этих умников. Давай лучше поедим, — приглашал большой резной буфет, поблёскивая мутноватыми стёклами в цветных ромбах. — Помнишь, ты вчера спрятала во мне большое яблоко? А ещё у меня есть целая вазочка твоих любимых шоколадных конфет «Мишка на Севере». Это ещё дедушка твой для тебя припас перед отъездом. Забудь про диету. Она тебе совершенно не нужна. Давай просто наедимся шоколадом. Все знают — любой стресс лучше заедать чем-нибудь вкусненьким.
Марианна прислушалась к этому хору домашних советчиков, слышному только ей. Конечно, скажи кому-нибудь, что она разговаривает с диваном или шкафом, её сразу отправят к психиатру. Да и жили все эти воображаемые собеседники только в её голове. Просто предметы, окружавшие её всю жизнь, стали почти живыми. С самого детства всё вокруг становилось участником её игр и фантазий.
Большой диван превращался то в корабль дальнего плавания, то в пещеру Али-Бабы, то в Небывалую страну, где жил Питер Пэн со своей вечно юной командой. Буфет с невообразимым количеством ящичков, полочек и отделений был идеальным хранилищем секретов и сокровищ. А торшер и тогда напоминал человека с руками на боках и превращался с помощью шарфов и головных уборов то в снеговика, то в пугало, то в короля, принимающего у себя в гостях прекрасную принцессу — то есть её, Марианну.
Она ещё раз огляделась и физически почувствовала облегчение. Всё получилось. Родные стены поддержали, выручили, как всегда.
Эта квартира была очень старой и находилась в доме, которому скоро исполнится сто лет. Возраст, предельный для человека, был солидным и для здания. Даже учитывая, что оно было построено во времена, о которых принято вспоминать со вздохом и словами: «Да, раньше всё было по-другому, лучше, крепче, надёжнее, на века строили, не то что сейчас».
И всё же годы есть годы. Они одинаково беспощадны к фасадам, стенам и трубам домов, как и к человеческим лицам, мышцам и сосудам. И так же, как люди, дома стареют по-разному. Кто-то сразу разваливается и мучается, не радуя ни глаз, ни мыслей. А кто-то доживает отпущенное ему время красиво, делая жизнь окружающих богаче и интереснее, отдавая всего себя этому миру.
Родной дом Марианны старел красиво и благородно, с достоинством. Снисходительно отреагировав на попытки капитального ремонта, он принял новые трубы отопления и канализации, но новомодные покрытия для фасада отверг категорически. Дом, стоящий на одной из красных линий города и являющийся историческим памятником, изо всех сил пытались привести в парадный вид. Но здание, очевидно, лучше людей знало, как оно должно выглядеть. Поэтому через месяц после очередной реставрации наложенный слой краски неизменно шёл широкими трещинами и благополучно слезал, открывая первоначальную поверхность.
Два знаменитых на весь город каменных льва, сидящих у входа в дворовую арку, тоже категорически не желали белеть по приказу городских властей. Они быстро сбрасывали временные покрытия и, как и дом, стражами которого они были, благородно серели.
— Или хранители, — как посмеивался дедушка Марианны, Владимир Петрович.
Марианна любила этот дом, который словно был её частью. Только здесь ей было по-настоящему хорошо и спокойно. Правда, за последние несколько лет, которые она провела совсем в другом месте, она успела его подзабыть.
Мысли невольно вернулись к недавним событиям. Она снова увидела лицо Артёма, услышала его слова, безжалостно кромсающие её жизнь, надежды на… Хотя она и сама не знала, на что надеялась последние несколько месяцев — бессмысленных и пустых.
Есть поговорка, что надежда умирает последней. Хотя Марианна убедилась, что в случаях, подобных её собственному, надежду нужно уничтожать первой. Может, тогда она сохранила бы остатки гордости, достоинства и спокойствия — всего того, о чём так часто напоминал ей дедушка.
О господи, дедушка. Да, конечно, оказаться в родной квартире, где всё такое дорогое и близкое — это здорово. Но ведь через несколько дней из санатория вернётся хозяин квартиры, её родной дедушка Владимир Петрович. А ведь он не будет молчать, как, например, торшер или буфет. Он скажет всё, что думает сейчас и всегда думал обо всей этой ситуации. Или, ещё хуже, он, наоборот, ничего не скажет. И вот это будет самым тяжёлым, потому что в любом случае он будет стопроцентно прав.
Она в ответ начнёт мямлить, оправдываться и рыдать. И мучительно стыдиться тех глупых и жестоких слов, которые когда-то кинула ему в лицо. А дедушка будет от всего этого страдать, потому что он с самого её детства совершенно не выносил её слёз. Он разволнуется, ему станет плохо, чего доброго, может повториться приступ, и всё его месячное лечение в санатории пойдёт насмарку.
Марианна встала с дивана и подошла к большому настенному зеркалу. Вещь была старинная, шикарная. Широкая бронзовая рама, представляющая собой переплетённые ветви какого-то растения, покрытая едва видимой паутинкой трещинок, была настолько основательной и благородной, что казалась не здешней, не принадлежащей современной эпохе.
Когда Марианна была маленькой, она была убеждена, что зеркало в прихожей — это окно, портал в другое время, в прошлое. И вот-вот за спиной раздадутся лёгкие шаги, и в зеркальной поверхности отразится стройная красавица в пышном бальном платье с высокой причёской, украшенной страусиным пером.
Дедушка фантазии внучки вполне разделял и утверждал, что при внимательном рассмотрении в старинном зеркале можно увидеть в своём лице фамильные черты предков — то, что обычно за ежедневной суетой и бешеной гонкой остаётся незамеченным.
Марианна, пользуясь уроками деда, разглядывала своё отражение и действительно иногда узнавала в зеркале то влажный игривый взгляд прабабушки, первой городской красавицы своего времени, то манеру держать голову чуть заметно набок, как, согласно семейным преданиям, делала двоюродная бабушка, когда-то знаменитая оперная певица. А потом находила подтверждение в пожелтевших фотографиях.
Сейчас старинное зеркало напрочь отказалось вести с Марианной знакомую и любимую с детства игру. Не было в нём ни загадок, ни красивых намёков. Из чуть мутноватой и подёрнутой лёгкой патиной глубины выглянуло бледное, как привидение, существо неопределённого возраста, с воспалёнными глазами и синяками под ними, с грустно висящим опухшим носом. К тому же волосы торчали во все стороны.
— Ужас какой, — подумала Марианна довольно равнодушно. — Хотя какое там равнодушие? Нужно что-то с этим делать. Нельзя, чтобы дедушка увидел её такой.
От этих мыслей вся её терапия домашним уютом быстро испарилась. Снова стало невыносимо тяжело и тоскливо. В голове заворочались, застучали, заныли все ужасные, обидные и несправедливые слова, которые она услышала в свой адрес. Вдруг навалилось осознание того, что в её жизни уже не будет ничего хорошего и светлого, потому что никогда не будет того самого главного, что придаёт существованию смысл, наполняет его радостью, счастьем и гордостью.
Если Артём всё-таки прав и виновата она, то у неё никогда не будет… Да ничего и никого у неё уже больше не будет в её дурацкой, нескладной, неудачной жизни.
Она не выдержала, села на старый диван, поджала под себя ноги и разрыдалась. Плакала она обстоятельно, серьёзно, со знанием дела, с чувством, толком и расстановкой. Дедушка в таких случаях понимающе кивал и говорил:
— Ну, поплачь, поплачь, хуже не будет. Слёзы, Марочка, вещь хорошая, иногда полезная, они душу очищают. И вообще, если человек может плакать, значит, он ещё живой и чувствует.
И тут раздался звонок в дверь. Марианна вздрогнула и затихла. Открывать она не собиралась, но всласть плакать дальше, ища в этом хоть какое-то утешение, тоже не было никакой возможности. Ей просто откровенно мешали непрекращающимся трезвоном дверного звонка.
Она попыталась закопаться поглубже под диванные подушки и отгородиться от резкого звука, но ничего не получилось. В дверь звонили настойчиво и требовательно. Почему-то было ясно, что некто, стоящий с той стороны двери, никуда не уйдёт, пока ему не откроют.
Марианна вздохнула, вытерла лицо платком и потащилась к выходу из квартиры.
— Здравствуйте. А, всё понятно, — услышала она мужской голос сразу же, как только щёлкнула замком и открыла дверь. — Вот, значит, кто потопил. Ну ещё бы, такая протечка.
— Что? Какая протечка? — пробормотала она, щурясь от яркого резкого света, горящего на лестничной площадке подъезда.
— С потолка у меня капает, — пояснил человек, стоящий в проходе. — Я думал, показалось, что вода солёная. Странно, думаю, откуда бы. А теперь понятно. Это, оказывается, девичьи слёзы.
— Что вы такое говорите? — промямлила в ответ Марианна. — Какие слёзы? Какой потолок?
— Потолок мой. Я, видите ли, ваш сосед снизу, а слёзы, очевидно, ваши. Ну, если у вас в квартире ещё кто-нибудь не рыдает. Если да, то беда — мне, пожалуй, тогда водолазов придётся вызывать.
— Слушайте, это какая-то ошибка, — испугалась Марианна.
Слова «потоп», «протечка», «потолок» вдруг вернули её в действительность.
— У меня не может ничего… Ой, нет!
Она схватилась за голову, затравленно глянула на мужчину и метнулась в ванную.
— Ну что ж, это, конечно, меньше, чем из ваших распрекрасных глаз, но тоже ничего, — буркнул мужчина, останавливаясь за её спиной и наблюдая, как из-под стиральной машинки ровными толчками вытекает мутноватая вода, двигая всё дальше увеличивающуюся на глазах лужу.
— О нет! — протянула она. — Я совсем забыла, ведь дедушка сказал ни в коем случае не включать без него стиральную машинку.
Марианна затравленно посмотрела на соседа.
— Так, ну что ж, давайте-ка быстро это всё соберём. Между прочим, под моей квартирой ещё два этажа. Вы хоть представляете, что будет, если вода доберётся до жилища нашей глубокоуважаемой Евгении Васильевны?
Марианна представила и вздрогнула. Упомянутая Евгения Васильевна была председателем ТСЖ и настоящим домовым наказанием, которое вообразило себя полновластным хранителем всеобщих порядка и покоя. Правда, всеобщий порядок и покой она трактовала исключительно в своём понимании и требовала от всех их буквального исполнения. Женщина не прощала даже совершенно безобидных пустяков. Незакрытая дверь в тамбуре грозила пятиминутной выволочкой, а несвоевременно сданные деньги, например, на семена цветов для клумб, вполне могли стать причиной всеобщего порицания, которое дама организовывала мастерски.
Марианна на секунду представила себе, что сделает с ней грозная домоправительница, если хотя бы капля влаги, минуя промежуточную квартиру, просочится на её потолок, и в ужасе зажмурилась. А потом схватила свою футболку, висящую на полотенцесушителе, и бросилась собирать воду.
Через пару минут она с удивлением заметила, что пострадавший сосед, оказывается, не бросил её в беде и усердно пыхтит рядом, ловко промокая воду тряпкой.
— Так, ну вроде всё. Вон ещё небольшая лужица блестит, — произнёс он через какое-то время. — Я вашу машинку от сети отключил, но так, на всякий случай.
— Понятно, — кивнула Марианна. — Чтобы я по скудоумию её снова не включила.
— Не по скудоумию, — поправил он, — а по очаровательной забывчивости, присущей всем девушкам, особенно хорошеньким.
Марианна бросила в ванную замызганную мокрую футболку и посмотрела, наконец, на невольного компаньона по ползанью на коленях, и вдруг рассмеялась, несмотря на нелепость ситуации, которая, вообще-то, грозила ей неприятностями и расходами, невзирая на тоску в душе и холодную пугающую пустоту в голове, и на слёзы, постоянно закипающие в уголках глаз.
Очень уж смешно он выглядел с двумя мокрыми потемневшими вокруг колен кругами на штанах, рукавами рубахи, закатанными выше локтей, со всклокоченными русыми волосами и криво сидящими на носу очками в тонкой изящной оправе.
— Ну просто ненормальный профессор.
— А что, так и есть! Только ненормальный или совсем уж завравшийся льстец мог сделать ей сейчас комплимент.
— Слушайте, — произнесла она, прохохотавшись. — Я, конечно, понимаю, что по закону я могу считать себя молодой девушкой до тридцати пяти лет, но вот насчёт хорошенькой — это вы, конечно, хватили.
Она отлично помнила, какое впечатление она произвела на саму себя в зеркале. А потом ведь она ещё обстоятельно и долго ревела, а слёзы, как известно, красоты не прибавляют.
— Но я же знаю, как вы выглядите без всего вот этого.
Он сделал в воздухе неопределённый жест.
— Понимаете, я видел вашу фотографию. Вы ведь Марианна, внучка Владимира Петровича?
— Мою фотографию? Дедушка, что ли, показал? — изумилась она. — Ничего себе. А я смотрю, вы в нашей квартире практически свой.
На самом деле это было удивительно. Владимир Петрович в принципе никогда не был очень уж общительным, а после некоторых событий в его, вернее, их семейной жизни он резко ограничил круг своего общения и практически никого не приглашал в свою квартиру.
— О да, — оживился мужчина. — Я сильно сдружился с вашим уважаемым дедушкой. Хотя с моей стороны заявлять такое, вероятно, нахальство. Дружбу такого человека, как Владимир Петрович, ещё нужно заслужить. Я ведь совсем недавно тут живу, всего с полгодика. Сначала мы с ним просто здоровались, как соседи, а потом как-то случайно разговорились, слово за слово, и вдруг обнаружилось, что ваш дедушка не просто эдакий благородный муж, а ещё редкого ума человек и эрудит, каких мало. Я просто ушам не поверил, когда услышал, как он разговаривает. Сначала-то огорчался — такой старый дом, квартира просто сыплется. Мне ведь она от бабушки досталась.
— Ну, может, помните, соседка снизу у вас такая была, Антонина Ивановна?
Марианна кивнула. Упомянутую соседку снизу, проработавшую много лет учительницей, она знала хорошо. Маленькую Марианну женщина привечала, как делают старые добрые люди, которых судьба обделила собственными внуками либо же занесла их куда-то далеко.
— Ну так вот, — услышала она. — Думаю, ну, бабуля удружила это мне с этой хибарой. Тут же ремонта на две её стоимости. А потом с дедом-то вашим познакомился и понял, что готов до конца своей жизни хоть в коробке из-под холодильника жить, лишь бы рядом с таким человеком.
Марианна, поражённая таким откровенным подхалимажем, недоверчиво посмотрела на собеседника и вдруг отчётливо поняла: да он и не рисуется нисколько. Он действительно думает то, что говорит, и дедушкой он восторгается совершенно искренне. И снова мысли о дедушке тревожно, трусливо и виновато заворочались в голове.
Владимир Петрович и вправду был человеком необычным, с трудной судьбой и не менее трудным характером, выкованным и оточенным именно этой нелёгкой жизнью. Он не покорял с первого взгляда и слова, наоборот, иногда даже вызывал странные чувства неприятия, непонимания. Люди в его присутствии иногда испытывали чувство неловкости. А спустя какое-то время начинали понимать, что неловко им за самих себя, за своё незнание, глупые и поверхностные суждения, неумение слушать и слышать другого, за свою суетливость и забывчивость, которые становились очевидными рядом с Владимиром Петровичем Крыловым.
И тогда люди делились на две части. На тех, кто недоумевал и обижался за себя, любимых, иронично щурился, навсегда отдаляясь от греха подальше от странного непонятного мужчины. И на тех, кто изумлённо и благодарно тянулся к нему, чувствуя, как сами становятся умнее, честнее и счастливее. Вторых было неизмеримо меньше, единицы, но они были и навсегда становились его друзьями, учениками и единомышленниками.
В общем, восторги соседа в адрес Владимира Петровича были понятны. Он явно был из тех, кто, познакомившись с Крыловым, невольно рано или поздно попадал под обаяние этого сильного, красивого, сдержанного и действительно очень умного человека.
Но в словах соседа о дедушке было ещё что-то очень близкое, личное. И наконец он объяснил главную причину своего восторга, и всё встало на свои места.
— Мы, видите ли, оба увлекаемся нумизматикой, — мужчина увлечённо пустился в объяснение. — Вернее, я считал себя нумизматом, но с тех пор, как познакомился с вашим дедушкой, понял, что вот он, да, он нумизмат, а я так, мелочёвка, случайный владелец нескольких потемневших монеток. Я, когда в первый раз увидел коллекцию вашего деда, скажу честно, у меня челюсть отпала.
— А, ну тогда понятно, — махнула рукой Марианна. — Нумизматика — это действительно серьёзный повод для знакомства с дедушкой. Только при чём тут моя скромная персона? Мой портрет пока что ни на одном аверсе не чеканился.
— О, вы разбираетесь в нумизматике! — ещё больше оживился собеседник. — Знаете, вы для меня первая в мире женщина, которая знает разницу между реверсом и аверсом!
— Я вас сейчас, наверное, окончательно сражу наповал, но я даже знаю, что такое гурт, кант и биллон. Вот так!
Она вздохнула и, не удержавшись, снова засмеялась, потому что сосед и вправду выглядел поражённым.
— Ладно, пойдёмте в комнату. Нам ведь нужно ещё об ущербе поговорить.
— О каком ущербе? — изумился он.
— Ну как же, — растерялась Марианна. — Вы же сказали, у вас с потолка вода льётся. Знаете, я хотела бы решить этот вопрос незамедлительно. Хозяин этой квартиры, конечно, дедушка. Я давно уже здесь не живу… не жила, — поправилась она после паузы. — Но я не хотела бы, чтобы до него всё это дошло. Понимаете? Хватит ему со мной неприятностей и без разборок с соседями. Он только сердце немного подлечил. Так что вы мне скажите, пожалуйста, сколько я вам должна за ущерб?
— А сколько вы его оцениваете?
— Чашка кофе, — не моргнув, выпалил мужчина. — Я, видите ли, знаю, что у вас есть совершенно изумительный турецкий кофе, который в вашем доме варят по фамильному рецепту в специальной турке той же национальности. Так вот, ущерб, нанесённый мне вами, я оцениваю в чашку этого кофе. Хотя нет, подождите, что это я, спятил, что ли? Этого, конечно, мало. Что за глупость!
Марианна, успевшая изумиться его словам, почему-то поверить им и расслабиться, снова напряглась. Ну конечно, рановато она поверила в благородство этого очкарика. Схватился всё-таки в последний момент.
— Одна чашка кофе — это мало для покрытия ущерба, — твёрдо заявил он. — Я категорически требую две чашки кофе.
Марианна подняла голову и внимательно посмотрела на собеседника. Наконец-то она смогла его разглядеть. Даже странно — человек находится в их квартире уже часа полтора, а она только теперь увидела его лицо. Молодой, лет тридцати два, не больше. Он был худощавым, неплохо сложённым, но при этом явно не Аполлоном. Узковатые плечи, тонкие руки без особых бицепсов, трицепсов и прочих атрибутов культуриста, торчащие из-под ворота рубахи ключицы. Всё говорило о том, что мужчина вряд ли проводит часы в тренажёрном зале. Скорее он производил впечатление человека, который непрерывно о чём-то думает. Светлые глаза смотрели внимательно и серьёзно. При этом тонкие очки, которые он наконец поправил, нисколько не портили ни его взгляда, ни лица в целом. Волосы, тоже светлые, он постоянно убирал назад, цепляя пряди гребнем из пальцев.
— Ну что ж, — вздохнула она не без удовольствия. — Требовать — это ваше право. Только учтите, если вы вдруг решите пойти дальше и заявите свои права на третью чашку, вам будет отказано ввиду явного завышения размеров ущерба.
— Согласен, — кивнул он.
— Ой, подождите, а зовут-то вас как? — вдруг спохватилась Марианна.
— Ну наконец-то! — радостно выдохнул он. — Я уж думал, так и останусь безымянным соседом, выпившим у вас весь кофе. Михаил. Очень приятно.
Она пожала протянутую руку, неожиданно сильную и твёрдую для внешне довольно субтильного мужчины.
— Ну а моё имя вы знаете, хотя подозреваю, не только имя.
А потом они сидели на уютной кухне, на которой летал аромат свежесваренного кофе, жареных орешков, затем сосисок, которые потребовали их раззадоренные напитком желудки. Следующими в ход пошли шоколадные конфеты «Мишка на Севере» и яблоко, о которых ей так любезно напоминал старинный буфет, баночка малосольных огурчиков из холодильника, несколько чёрствых кусочков хлеба и странноватого вида бурая подсохшая масса, которую Михаил уверенно идентифицировал как яблочную пастилу. После некоторых сомнений и раздумий подозрительный продукт был также разделён пополам и съеден под спор о последнем киноблокбастере.
— А, всё, у нас больше ничего нет, — растерянно произнесла Марианна, глядя на укоризненно пустующие полки холодильника.
— Ну надо же, как неудобно получилось, взял и всё съел, — так же растерянно произнёс Михаил.
И они дружно рассмеялись. Потому что всё это бестолковое и стихийное обжорство всем подряд, что попалось под руку, произошло совершенно незаметно для них обоих, разговаривающих друг с другом непрерывно, с упоением, оставляя одну тему и радостно, нетерпеливо набрасываясь на другую, ещё более интересную и увлекательную.
— А теперь расскажи, почему ты плакала? — вдруг произнёс Михаил.
— Кто плакал? — спросила Марианна и потрясённо замерла.
А ведь за последние пару часов она ни разу не вспомнила ни одной из своих тяжёлых беспросветных мыслей об отчаянии и безнадёжности, которые метались в ней совсем недавно, о жгучем чувстве стыда, с которым она ждёт возвращения домой дедушки. Всё это, полностью владевшее ею совсем недавно, теперь оказалось не таким страшным. Нет, оно никуда не делось, не исчезло, не растаяло волшебным образом, но и не висело над Марианной, как тяжеленный груз, который вот-вот сорвётся и раздавит её своей тяжестью навсегда.
— Ну как так расскажи, я ведь тебя ещё так мало знаю, — засомневалась она. — Мы даже на «ты» всего полчаса назад перешли.
— Так это ведь и хорошо! — воскликнул Михаил. — Иногда самые близкие люди — это плохие советчики и слушатели, а незнакомый, ну, почти незнакомый человек может оказаться как раз тем, что надо. А вдруг я смогу помочь тебе?
— Ты уже помог мне, — вдруг произнесла Марианна. — Ты даже сам не представляешь, как сильно ты мне помог. А что касается моей истории… Что ж, может, ты и прав. Наверное, мне действительно нужно, чтобы кто-то меня выслушал и сказал мне: «Ну и дура же ты, Марианна Сергеевна, на вот тебе ещё чашку кофе, так сказать, в виде жеста доброй воли».
И слушай.
Есть семьи счастливые, есть такие, в которых люди просто живут без особых ожиданий и стремлений, как все, и вполне довольны этим. А есть такие, на которые, казалось, сыплются все удары судьбы, хотя ничем особенным они такой сомнительной чести не заслуживают.
Крыловы были из последних, и того, что выпало на их долю, хватило бы на несколько родов и фамилий.
Когда-то три поколения Крыловых заселяли две большие соседние квартиры старинного дома дореволюционной постройки. Соседи шутливо звали разновозрастное семейство табором, но это была скорее дань их многочисленности и весёлой кутерьме, которая неизменно царила на крыловском этаже. Только этим они и напоминали знаменитые поселения цыган. А во всём остальном Крыловы, коренные горожане и интеллигенты, имевшие, как поговаривали соседи, целый ящик дипломов, аттестатов, свидетельств и прочих корочек об образовании, конечно, были другими, особенными.
Главой семьи много лет была статная дама, похожая на директрису института благородных девиц. Впрочем, судя по внешнему виду и манерам, Елена Николаевна и сама, скорее всего, когда-то была выпускницей этого самого института. Во всяком случае, при её приближении почему-то хотелось вскочить, почтительно склониться в лёгком поклоне и, что совсем уж необъяснимо, поцеловать ей руку.
Для женщины ростом в сто пятьдесят восемь сантиметров, как доверительно сообщала всем живущая в доме портниха, у неё было невообразимое количество детей — три дочери и четыре сына. Управиться с такой оравой, кроме собственного характера, ей много лет помогала мама, тоже весьма эффектная во всех смыслах женщина, при взгляде на которую становилось понятно, от кого Елена взяла свои тонкие черты и статную гибкую фигуру, на которой, к всеобщему изумлению, рождение немыслимого количества детей почти не отразилось.
Взрослых мужчин в доме Крыловых не было давно, хотя старшие поколения жителей их помнили и до сих пор шёпотом передавали друг другу воспоминания о двух высоких красивых мужчинах — отце Елены и её муже. Оба как-то просто не вернулись домой вместе с тысячами других образованных и слишком высоко держащих голову, пропавших в лихие и жестокие довоенные времена.
Это прошлое, такое страшное и непонятное, Елена просто отсекла от своих детей, запретила себе и им думать и говорить об этом. И они всемером, с разницей в возрасте в пятнадцать лет между старшим Николаем и младшим Владимиром, не особо задумываясь о прошлом, весело сотрясали стены старого дома, носясь по нему между занятиями в школе и институтах, в кружках авиамоделирования и на курсах медсестёр.
«Буржуйское», как ворчали недоброжелатели, происхождение крыловских девчонок и пацанов нисколько не мешало им быть счастливой советской молодёжью тридцатых, верящей только в хорошее и светлое. Они были как на подбор красивы, здоровы и умны. В общем, они были лучшими.
И когда всё вокруг потемнело и стало страшным, тревожным и опасным, они дружно и решительно засобирались на фронт. Правда, взять всех не могли. Всё-таки младший Владимир и Катя были ещё совсем малышами. А вот старших — крепких, смелых, сообразительных, имеющих спортивные разряды, парашютные прыжки, свидетельство медсестёр, знающих немецкий язык — призвали без раздумий.
Из пятерых детей Крыловых, ушедших на войну, домой вернулся только старший Николай. Но вернулся не весь, оставив где-то треть себя в буквальном смысле этого слова, и, промучившись несколько месяцев, умер на руках у матери.
Кроме измученной болью тяжести Коли и его прощального прикосновения губами к руке мамы, которое она потом помнила до конца жизни, Елене от детей осталась небольшая пачка фотографий с молодыми смеющимися лицами и врученный ей как многодетной матери отличительный знак — медаль материнства.
А ещё у неё остались Катя и Володя. Но Елена была слишком надломлена случившимся и чаще всего просто сидела за столом, разложив перед собой те самые аттестаты и дипломы своих детей, свидетельства их знаний, достижений и талантов, которыми они так и не успели воспользоваться. В этом положении, с руками, лежащими на дорогих сердцу корочках, её и нашли. Только она уже была не здесь, а где-то там, со своими вечно юными мальчиками и девочками.
Катя вырастила брата, заменив ему родителей. Хотя невольная «мамочка» и была старше «сынульки» всего на каких-то четыре года, потери и удары судьбы заставили девушку быстро повзрослеть. Да и Владимир был достойным представителем рода Крыловых не только внешне, но и характером. Серьёзный, упрямый, сосредоточенный на какой-то только ему ведомой цели, он тоже мало походил на подростка. К тому же ростом, статью Владимир Крылов, что называется, вышел и даже перегнал всю свою родню, какими Катя и Володя их помнили.
— Экий ты увалень, Володька! — ворчала сестра, с тревогой наблюдая, как братец тщетно пытается влезть в рубашку, купленную пару месяцев назад. — И куда ты растёшь-то? — весело ужасалась Катя.
Но главным достоинством Владимира был не опережающий возраст размер одежды. У него обнаружились блестящие математические способности, которые необыкновенно удачно сочетались с характером — спокойным, основательным и смелым.
— Да-да, чего смеётесь? — говорил профессор университета, куда Владимир Крылов поступил без особого труда. — Этот наш Илья Муромец, он ведь, стервец, ничего не боится. Ни авторитетов, ни традиций, ни даже пары на экзамене за потрясение устоев. Да и правильно. Давно уж пора вековую пыль с цариц наук стряхнуть. И вообще, математика поддаётся лишь сильным и смелым — сказал не я, а кто-то из великих.
— Володя, кому все эти ваши формулы нужны-то? — робко спрашивала Катя брата, к тому времени аспиранта-математика.
— Да ты что, не пойму, — изумлялся Владимир. — Да за нашей наукой будущее! Скоро все будут делать машины, а все их действия организуем и напишем мы, математики. Ты слышала такое слово — компьютеры?
— Нет.
— Ну ничего, скоро услышишь. Учти, лет через тридцать, а то и раньше, ты даже своим разлюбезным бабушкам талончик не сможешь выписать, пока я с моими ненужными формулами тебе это сделать не разрешу.
Катя, работающая врачом в поликлинике, качала головой, глядя на своего взъерошенного гениального братца.
— Володька, ты бы лучше, чем на мои талончики покушаться, женился. Вот уеду я, останешься совсем один. Как жить-то будешь? — качала головой сестра.
Владимир слушал Катю и темнел лицом. Она вышла замуж за военного и вскоре должна была уехать с ним на Дальний Восток, куда его посылала служба.
— Ну ладно, Кать, придумаю чего-нибудь, — смущённо бормотал Владимир.
И придумал. Нашёл-таки крошечную, скромную, тихую девушку, которая смотрелась с ним как маленький беспородный щенок рядом с призовым породистым роскошным псом. Но свою Светлану Владимир любил по-настоящему. Не за что-то, а просто потому, что любил. И после свадьбы привёл, вернее, принёс её в родительскую квартиру, когда-то такую шумную и густонаселённую, а теперь тихую и пустую, и от этого вдруг оказавшуюся огромной.
Светлана была тем человеком, который словно уравновешивал, балансировал, дополнял характер Владимира. Она была идеальным слушателем и готова была внимать своему любимому гению хоть круглосуточно. Она гордилась им, любовалась его статью, чувствовала его безграничную и в то же время нежную силу и была совершенно счастлива.
И именно Светлана подарила мужу первую старинную монетку, найденную ею в шкатулке бабушки. Новое увлечение неожиданно захватило Владимира целиком. Он погрузился в мир нумизматики страстно и увлечённо, как делал всё, что было ему интересно по-настоящему.
— Светик, солнышко, ты не представляешь, что я выцарапал на толкучке у какого-то дядьки в пенсне! — заворожённо шептал Владимир. — Смотри, видишь?
— Ну, вижу, — кивала головой Светлана. — Монетка. Три копейки тысяча девятьсот двадцать шестого года. Старенькая, грязненькая.
— Старенькая, грязненькая и всё? Больше ничего не видишь? — изумлялся он. — Ну как же, Света, ты внимательно-то посмотри! Так и не поняла. На ней же нет пролетариев!
— Каких пролетариев, Володя? — покорно спрашивала Светлана.
— Да как же! Которые всех стран, соединяйтесь! Представляешь, на всех советских монетах до тридцать пятого года этот лозунг есть, а на этой его нет. Спроси, почему?
— Почему? — послушно спрашивала она.
— Не знаю! — радостно отвечал нумизмат. — И никто не знает! Загадка, тайна, просто поразительно!
— Светочка, гляди, чего достал! — шептал счастливый коллекционер в другой раз, с замиранием выкладывая перед женой очередной редкий кругляшок. — Это ж копейка тридцать первого года. Настоящая серебряная монета, вообрази! Вообще-то их чеканили из меди и никеля, а тут расщедрились. Это вообще последний случай, когда у нас в стране печатали серебряные монеты. Ох, какое чудо! Конечно, пришлось поторговаться. Никак этот крохобор уступать не хотел, но я его дожал.
Светлана весело улыбалась, прикидывая, чтобы им самим «поджать» до конца месяца, если выяснится, что глава семьи по своему обыкновению выгреб за очередную нумизматическую редкость всё, что у него было.
Через пару лет у них родился сын Сергей. Светлана, относящаяся к своим физическим достоинствам довольно скептически, с тревогой ждала появления сынишки. А увидев и услышав его в первый раз, счастливо улыбнулась. Это был стопроцентный Крылов — здоровый, сильный и красивый. Это было видно и слышно сразу. Гены Владимира и его предков уверенно победили, явив миру нового достойного продолжателя почти уничтоженного роком семейства.
Владимир был счастлив и теперь таскал на руках при любой возможности уже двоих. Так они и передвигались по квартире, а иногда и на улице, не обращая внимания на недоумевающие взгляды окружающих. Светлана на руках у Владимира, а Серёжка в руках мамы.
В плане работы всё тоже было здорово, как когда-то и рассказывал Владимир недоверчивой сестре. Мир уверенно шагал в сторону автоматизации всего и вся, и группа учёных-математиков, в которую входил Владимир Крылов, создавала первые программы для автоматических вычислений и способы хранения информации. Изыскания были успешными, и ставший довольно молодым по общепринятым меркам профессором Владимир даже завёл себе небольшую машину. Он с гордостью возил на персональном транспорте свою ненаглядную Светлану и «наследного принца», как маленького Серёжку величали в старом доме.
А потом злой рок рода Крыловых вдруг снова вспомнил о Владимире, очевидно решив, что слишком уж давно этот мужчина не страдал. Когда Сергею исполнилось двенадцать, на их машине на полном ходу лопнуло колесо, и автомобиль, резко сорвавшись в сторону, врезался в дерево. Светлана погибла на месте, а Владимира потом долго собирали, сшивали и склеивали по кусочкам.
Через несколько месяцев он вернулся домой и, как когда-то мама, уселся за стол с пачкой фотографий, с которых на него смотрела улыбчивая Светлана.
— Я виноват в смерти мамы, — сказал он сынишке, который по чистой случайности не сидел в тот день в машине вместе с ними.
Мальчик выслушал, испугался и запомнил страшное признание отца на всю жизнь. А потом, когда подрос, начал использовать его в своих интересах.
— Я устал от этой учёбы. Я вообще не понимаю — если ты занимаешься математикой, почему я тоже должен сидеть и как баран пялиться в эти формулы? Я их ненавижу! — злился мальчик. — И вообще, мне тяжело учиться. Неужели ты не понимаешь, что ребёнку в принципе тяжело жить без матери? А в том, что у меня её нет, между прочим, виноват ты!
После такого Владимир надолго умолкал, мгновенно теряясь и немея. Ответных слов для сына у него не находилось, и проще было молча загнать в себя всю свою боль и чувство вины, которое непрерывно терзало его все эти годы. Он привычно уступал Сергею, и такого рода разговоры происходили между ними всё чаще. Мальчик избрал совершенно беспроигрышную тактику в отношениях с отцом, и эта тактика завела их в полный тупик.
— Я не буду поступать, отец. Сейчас только полный идиот учится в институте, — заявил Сергей отцу после окончания школы. — Сейчас другое время, и нужно делать деньги, желательно серьёзные.
Владимир пробовал возражать, воздействовать на сына, даже проявлять настойчивость и родительскую волю, но нарывался на очередную циничную отповедь, которые за годы употребления даже немного потеряли остроту. Сергей равнодушно смотрел на отца и потом высказывал что-то вроде:
— Ты оставил меня без мамы, а отцом был так себе. Тебе всегда твоя математика была дороже семьи, и нечего сейчас изображать великого педагога. Поздно.
Сестра Владимира Катя, живущая на другом конце страны в окружении собственных детей и внуков, изредка отрываясь от своего военнослужащего мужа, прилетала в родной город. Ужаснувшись от увиденного, она говорила брату:
— Володька, почему ты позволяешь сыну вытирать об себя ноги?
— Катюш, ты не понимаешь. Ну как же, что же мне делать? Ведь я во всём виноват, — затравленно шептал Владимир.
— Ты ни перед кем и ни в чём не виноват! — чеканила Катя. — В смерти Светланы нет твоей вины. Это был несчастный случай. А вот сына ты действительно погубил, и сам гибнешь вместе с ним. Эх!
Катя безнадёжно махала рукой и целовала брата, грозила кулачком племяннику и улетала.
Попытки Сергея стать бизнесменом стоили Владимиру почти всех его сбережений. Впрочем, в бизнес Сергей наигрался довольно быстро и просто уселся на диван в родной квартире. К тому же не один, а с молодой женой. Так, по крайней мере, худосочная девушка с равнодушным пустым взглядом была представлена изумлённому Владимиру.
— Знакомься, отец, это Ирина. Она беременна, — сказал Сергей, словно предвосхищая и разом снимая все возможные вопросы отца, и добавил: — Нам нужна квартира. Может, ты хотя бы раз сделаешь что-то для меня? В конце концов, ты профессор, чуть ли не академик, какой-то там лауреат. Медальки вон у тебя на пиджаке. Я даже пару раз про тебя в газетке читал. Ну так подсуетись. Один, так сказать, из основоположников отечественной информатики — постарайся не для всего человечества, а для родного сына. Или после того, как ты угробил маму, ты больше ни на что не способен?
Владимир понял, что просто этого не выдержит, и всеми правдами и, в первый раз в жизни, неправдами добыл небольшую квартиру, где поселились Сергей, Ирина и маленькая девочка, которую назвали Марианна.
Разлука с внучкой, пожившей в его квартире почти год после рождения, была для Владимира настоящей трагедией. Как только он увидел новорождённую девочку, он улыбнулся. И это была первая его счастливая улыбка за многие годы. Это была настоящая Крылова, тоже стопроцентная и неоспоримая. И с каждым днём его уверенность в этом крепла. Глаза, волосы, черты, движения. Всё это было невыносимо родным и дорогим. И девочка с первых шагов, с первых осознанных взглядов и движений отчаянно потянулась к деду. Вот и не верь после этого в зов крови.
Он старался видеться с девочкой при каждом удобном случае и каждый раз убеждался, что живут его молодые, как он называл про себя семью сына, плохо. А потом понимал, что всё ещё хуже, чем он думал до этого. Сергей и Ирина непрерывно скандалили, но по непонятным причинам не расходились, а упорно продолжали мотать друг другу нервы.
— Послушай, Сергей, — произнёс Владимир Петрович, — Марианна поживёт немного у меня, ну, пока вы не выясните отношения.
— Да, ради бога, — махнул рукой любящий отец и рявкнул: — Ирина, собери Маринкины вещи! Я в пансионат нашёл…
— Сергей, как же вы дошли до такого? — не выдержал Владимир.
— Ой, не начинай! Тоже мне, специалист по семейной психологии нашёлся. Надо было в своё время внимательнее на дорогу смотреть. Может, и у меня жизнь прямее получилась бы, — огрызнулся Сергей с привычной проходной жестокостью.
С тех пор Марианна регулярно жила у дедушки, иногда неделями и даже месяцами, и привыкла считать квартиру в старой четырёхэтажке, которую охраняли два каменных льва, своим настоящим домом. Здесь ей было хорошо. Где-то там, снаружи, были замученные друг другом вечно ругающиеся родители, пустой, плохо пахнущий холодильник и жёсткий неудобный диван. А здесь всё было ласковым, уютным и добрым. И мебель, похожая на обитателей сказочной страны, и бесконечные книги с целыми мирами внутри, самые вкусные конфеты, самые мягкие пледы. И самый лучший в мире человек — её дедушка.
Любимым времяпрепровождением Марианны было сидеть рядом с Владимиром Петровичем, перебирать монеты из его коллекции и слушать истории о жизни и любви её далёких и не таких уж давних предков. Красивые и смешные рассказы деда о её папе, когда он был маленьким, о себе самом и о его Светлане, Марианниной бабушке, о которой дедушка говорил с таким лицом и чувством, словно она просто вышла за хлебом и вот сейчас вернётся, хлопнет дверью, поцелует своего мужа в щёку и распорядится немедленно убрать альбомы с монетами с обеденного стола.
Марианна росла, взрослела. Её родители, то ли устав ругаться годами, то ли окончательно смирившись с собственной судьбой, которую ни Ирина, ни Сергей не в силах изменить, стали даже как будто ближе друг к другу и вдруг вспомнили про Владимира Петровича.
— Ты учти, Марианна, твой дедушка он не такой уж ангел, как тебе кажется. Из-за него когда-то вся моя жизнь наперекосяк пошла, — вещал дочери начавший попивать Сергей. — Тоже мне, ревнитель семейных ценностей. Да у него из ценностей только и осталось, что это его коллекция старинных монет. Кстати, ты там проследи, чтобы он сдуру никуда её не дел.
Марианна окончила университет, и на одной из вечеринок, устроенных ошалевшими от свободы и непонимания, что делать дальше, бывшими студентами, познакомилась с молодым человеком по имени Артём. Он был симпатичным, вежливым, внимательным, хорошо одетым. Тоже недавно закончил вуз и жил в небольшой квартире, доставшейся ему от бабушки. Они встретились раз, другой, третий, сходили в кино, на концерт, ещё куда-то. Он несколько раз бывал в квартире Владимира Петровича, в основном заходя за Марианной, вежливо улыбался старику, отвечал на дежурные вопросы, задавал не менее дежурный вопрос о здоровье и, извинившись, двигался к выходу.
— Я хотел бы пригласить тебя к нам в гости, — сказал Артём через несколько месяцев после первой встречи.
Знакомство с роднёй Артёма её потрясло. Их было очень много: тётушек и дядюшек, сестёр и братьев, племянников, дедушек и бабушек. И, наконец, сами родители молодого человека были в полном комплекте.
— Вот это да! — поразилась Марианна. — Вот это семья!
— Испугалась, надеюсь? — рассмеялся Артём. — Надо было всё-таки ознакомить тебя с моими как-то дозированно, порциями.
— Ну что ты, всё хорошо, — спохватилась Марианна. — Просто я не привыкла, что родственников может быть так много. Это же здорово!
— Ну да, мы плодовитое семейство, — кивнул мужчина. — Не знаю, как насчёт «здорово», но детей мы любим. Это правда. И надеюсь, ты внесёшь свой вклад в нашу копилку.
Он снова засмеялся.
— В общем, я делаю тебе официальное предложение.
— Я постараюсь, — улыбнулась Марианна.
А потом пришла в квартиру дедушки, села на свой любимый диван и задумалась.
Странно всё как-то. Совсем не так, как она представляла себе, читая книги и пересматривая любимые фильмы. Вот и настал тот день, когда взрослый, симпатичный, серьёзный мужчина сделал ей предложение. Ну и что? Где же волнение и трепет, восторг и радость, слёзы счастья и робкий весёлый страх перед будущим? Почему сердце не волнуется и не грозит выскочить из груди, а в ушах не шумит? Почему у неё чувство, словно ей предстоит не счастливая жизнь с любимым человеком, а поход в супермаркет, где она купит нужную ей обстановку, семейное благополучие и ребёнка?
«А, ерунда! Слишком много романов читала. Да и все эти истории дедушки про любовь — это всё прошлый век», — разозлилась она сама на себя.
А потом, словно в продолжение её собственных раздумий, случился их разговор.
— Марочка… — Владимир долго не решался на этот разговор. — Прости меня, но ты уверена, что Артём — это тот человек, который должен быть рядом с тобой?
— То есть, что ты имеешь в виду? — удивилась Марианна. — Что значит «должен быть»? Мы ничего не должны друг другу. Мы просто хотим быть вместе.
— Я просто… Ты прости меня, но мне кажется, что он тебя не любит.
И Владимир Петрович заговорил быстро, словно боялся, что она его прервёт, остановит и не даст выплеснуть всё, что у него на душе.
— Марочка, я решился на этот разговор. Ты прости меня. Просто, солнышко, понимаешь, я вижу, как он смотрит на тебя, как разговаривает. Ну, и мне кажется, что…
— Ладно, я поняла, — всё же прервала его Марианна. — Можешь не продолжать. Я тебя услышала. Только знаешь, мне кажется, ты не самый лучший советчик в таких делах, дедушка.
Он спокойно посмотрел на неё. Внешне это был он, такой, как всегда — совершенно обычный, сдержанный, мудрый. И вдруг ей стало невыносимо стыдно. Так стыдно, что она опустила глаза и поэтому не увидела боль в его глазах. Она была неправа и понимала это всем сердцем. Но сейчас был как раз такой момент, когда разум и желание вступили в упрямый спор с чувствами и сердцем, и именно разум вытолкнул из неё следующие слова:
— Ты знаешь, я тебя очень уважаю, но что ты понимаешь в любви? И что ты можешь сказать о семье? Когда ты сам в последний раз жил нормальной семьёй? Ты даже единственного сына не смог удержать. И что ты хочешь теперь — чтобы я просидела рядом с тобой всю оставшуюся жизнь?
Потом она много раз вспоминала этот разговор и желала себе, чтобы произнесённые слова затолкнули ей обратно в глотку. Но в жизни это невозможно, и то, что сказано вслух, уже не вернёшь назад.
Владимир Петрович провёл перед лицом рукой, словно отгоняя от него что-то, и произнёс:
— Нет, не хочу этого, совсем не хочу, Марианна Сергеевна.
Он никогда раньше не называл её по имени-отчеству, а сейчас не просто сделал это, а выделил отчётливо интонацией.
— Я хочу совсем другого, — произнёс совсем тихо он. — Я хочу, чтобы ты была счастлива.
— Да буду я счастлива, буду! — крикнула она. — Просто по-другому, не так, как ты это себе воображаешь! Как ты не можешь понять? Это неправда, что между нами нет любви. Неправда! Она есть, просто она другая. Не такая, как была у тебя. Ну и что? Время другое, мы другие, и любовь другая! — раскричалась она.
— Ты ошибаешься, Марочка, — спокойно покачал головой Владимир Петрович. — Любовь, она всегда одна, просто она либо есть, либо нет. Если она есть, её не нужно оправдывать ни перед собой, ни перед ещё кем-то.
— Да? Значит, у тебя такая любовь есть? — вдруг ответила Марианна. — Вот такая, настоящая? А тебе не кажется, что ты давно уже любишь мираж, выдумку, того, кого уже давно нет на свете? А у Артёма, между прочим, семья реальная, живая, в отличие от твоей, существующей только у тебя в голове!
— Марианна, пожалуйста, — глухо произнёс Владимир Петрович.
— Что, Марианна? Ну что? Я просто хочу жить, а не ждать какой-то неземной любви! Я хочу, чтобы у меня просто был муж и ребёнок — реальные, а не бесплотная прекрасная мечта!
— Марочка, но ведь дети рождаются от любви, — вдруг улыбнулся Владимир Петрович.
— Чушь! — рявкнула она. — Дети рождаются от мужчины! И как ты этого до сих пор не понял? И, между прочим, в семье Артёма, похоже, знают об этом больше, чем в нашем прекрасном, благородном, возвышенном и почти вымершем, как мамонты, роду!
Она выскочила из квартиры, грохнув за собой входной дверью, и до боли прикусила костяшки пальцев.
Марианна вышла замуж за Артёма. После этого ужасного разговора с дедушкой она, откровенно говоря, думала, что он не придёт на её довольно скромную свадьбу, но она ошиблась. Владимир Петрович пришёл такой же, как всегда — серьёзный, спокойный и по-особенному красивый, как бывает красив утёс над рекой или одинокий парусник в морском заливе. Марианна из-под тишка любовалась дедушкой и поражалась, какими рядом с ним все кажутся мелкими и незначительными.
Он улыбнулся своей привычной чуть лукавой улыбкой, поцеловал Марианну в щёку, пожал руку Артёму и вручил им пухлый конверт с очень серьёзной суммой — гораздо более серьёзной, чем смела надеяться Марианна, учитывая её последние слова в его адрес.
— Дедушка, — пролепетала она, как в детстве прижавшись лицом к его груди.
— Перестань, — шепнул он. — Всё неважно, только будь счастлива.
Но счастья не получилось, наверное. Всё-таки простого желания быть вместе маловато. Нужно ещё что-то. Например, настоящее искреннее чувство друг к другу, которое, как объяснял ей дедушка, не нужно объяснять и обосновывать, потому что оно всегда говорит само за себя.
И всё же Марианна надеялась ещё на что-то, например, на рождение малыша. Вот так часто бывает — ребёнок связывает вместе людей, которым как раз не хватало чего-то по-настоящему общего и важного, чтобы стать не просто близкими, а родными людьми.
Но и с ребёнком, несмотря на их попытки, во всяком случае со стороны Марианны, ничего не выходило.
— Очевидно, ты просто не способна стать матерью, — пожал плечами Артём через четыре года совместной жизни, перестав наконец выбирать выражения. — Даже странно, ведь ты рассказывала, что у тебя в роду была какая-то огромная куча народу. Наверное, ваша фамильная способность к деторождению ушла в книжки и разменялась на монетки.
После того как его голова мотнулась от пощёчины, он потёр лицо ладонью и решил поставить точки над «и».
— Нам нужно развестись. Я давно хотел тебе сказать. У меня есть женщина. Вернее, она, в общем-то, всегда была. Нет, конечно, я не поддерживал с ней отношения, когда мы с тобой поженились. Но потом… потом мы снова встретились, и как-то опять закрутилось. И знаешь, в отличие от тебя, она способна подарить мне ребёнка и подарит очень скоро. Так что… Так что чемодан в руки, по ветерку топай. Ты же понимаешь, тебе лучше вернуться домой.
Марианна собралась и ушла. И идти ей больше было некуда, кроме как в старый дом, вход в который охраняют два каменных льва.
— Да, наворотила ты дел, Марианна Сергеевна, — задумчиво произнёс Михаил, когда она замолчала.
— И всё же я так и не понял, чего ты плакала-то?
— То есть… — ошарашенно произнесла Марианна. — Я тебе битых два часа рассказываю, какая у меня чудесная необыкновенная семья и дедушка благородный, гордый и мудрый, и какая я получилась дура, хамка, идиотка. Как я обидела и предала дедушку и вместе с ним всех своих родных, их память. Как просто выкинула из своей жизни четыре года. И ты ещё спрашиваешь, с чего я плакала? Да тут не плакать, тут выть нужно!
— Ну да, всё правильно. Да, ты действительно глупенькая девочка. И перед Владимиром Петровичем ты очень виновата. Это верно, — кивнул Михаил. — И ты всё это поняла, осознала, приняла. Ну вот и хорошо. Надо просто всё исправить. Но реветь-то чего? Пусть этот дурачок рыдает, что тебя потерял. А ты жалеть себя прекращай. Совершенно глупо и незачем. Наоборот, радоваться нужно, что освободилась, что опять можешь жить, дышать, читать, разглядывать коллекцию дедушки, лопать конфеты, мечтать о детях и любить.
Он внимательно посмотрел на Марианну и накрыл её руку своей ладонью.
Через два года Марианна шла по старому парку, с наслаждением вдыхала свежий осенний воздух и толкала перед собой детскую коляску, в которой мирно посапывал носом четырёхмесячный Владимир Михайлович. Нет, не Крылов, конечно. У него была фамилия его отца, Михаила, который стал мужем Марианны. Потому что после того долгого разговора на кухне в дедовской квартире они уже не могли друг без друга. Да и вернувшийся Владимир Петрович, посмотрев на них внимательно и серьёзно, словно решая одну из своих бесчисленных математических теорем, вдруг улыбнулся широко, спокойно и уверенно кивнул, словно подводя итог их раздумьям и своей жизни заодно.
— Марианна! — услышала она тихий мужской голос, показавшийся ей смутно знакомым.
Она обернулась и не сразу узнала Артёма. Он сильно похудел, как-то неловко держал руки, словно не знал, куда их деть, и изумлённо, растерянно смотрел, переводя взгляд с её лица на детскую коляску и обратно.
— Это твой? — наконец спросил он.
— Нет, что ты, — прошептала Марианна. Таинственно оглянулась и прижала палец к губам. — Тихо! Я, видишь ли, свистнула этого малыша у магазина. Ну, и вот играю в дочки-матери. На своего-то я, как ты мне когда-то сказал, не способна.
Он как-то странно дёрнулся, вздохнул и вдруг сказал:
— Ты, Марианна, прости меня, если можешь. Я тогда тебя сильно обидел, но жизнь меня уже за это наказала.
Он вдруг затрясся в истерическом хохоте, вытер выступившие слёзы и пояснил:
— Помнишь, я говорил тебе о ребёнке, который у меня должен был родиться? Так вот, он действительно родился, только потом выяснилось, что я к нему не имею никакого отношения. Вот так.
Он развёл руками и опустился на скамейку.
— Так что, видишь, жизнь всё расставила по местам.
Артём улыбнулся.
— И теперь ты — молодая, красивая и счастливая мамочка, а я…
Артём махнул рукой. Марианна взглянула на бывшего мужа и с трудом удержалась, чтобы не рассмеяться.
— Ну что ж, вот ведь как всё сложилось, — произнесла она. — Но ты не вешай нос, всё будет хорошо. Просто ты ещё не встретил ту самую, которая должна быть рядом с тобой. Ищи и смотри, не проворонь. И знаешь, что я тебе скажу? Мой дедушка прав на все сто процентов. Всё-таки дети рождаются только от любви.
