— Оль, ты меня только не суди, — Ира аккуратно положила чайную ложечку на блюдце. — Опять к тебе с протянутой рукой. До пятницы три тысячи не спасешь? Макароны пустые едим, Колька из старых ботинок вырос, палец торчит.
Я вздохнула и пошла к серванту. Там за парадными хрустальными бокалами пряталась жестяная коробка из-под леденцов. В ней мы с Костей держали наличные на текущие расходы. Отсчитав три бумажки, я вернулась на кухню. Ира торопливо спрятала деньги в свою объемистую сумку с потертыми ручками.
— Спасительница ты моя, — она прижала руки к груди. — В пятницу Коля алименты пришлет, сразу занесу. И за прошлый месяц тоже отдам, ты не думай. Просто навалилось все разом. Кран потек, слесарю отдала последнее.
Костя в соседней комнате громко кашлянул. Он паял какую-то микросхему и всегда оставлял дверь приоткрытой. Кашель был многозначительный, с металлическим оттенком.
— Ладно, Ир, бывает, — я подлила ей заварки. — Пей чай, остынет.
Ира пила чай с чувством, с расстановкой. К чаю у меня всегда водилось печенье, а сегодня еще и кусок пирога с курагой остался. Ира пирог хвалила, рецепт выспрашивала, жаловалась на бывшего мужа-алиментщика, на начальницу в отделе кадров и на цены в магазинах. Уходила она всегда просветленная, с полным желудком и моими деньгами в кошельке.
Началось это года три назад. Мы тогда обе работали в строительной конторе, сидели в соседних кабинетах. Ира часто забегала перехватить до получки. То двести рублей, то пятьсот. Суммы мелкие, отдавала она их не всегда, а я стеснялась напоминать. Потом я ушла в другое место, но дружба наша сохранилась. Точнее, сохранился маршрут Иры от ее дома до моей кухни.
— Опять спонсируешь фонд помощи бедствующим? — Костя вышел из комнаты, вытирая руки тряпкой.
— Кость, ну ей правда тяжело. Одна ребенка тянет. Зарплата маленькая.
— У нее зарплата ровно на три тысячи меньше твоей, Оля. Я специально у ребят со стройки спрашивал. Только ты почему-то в долг не берешь, а она из нашего бюджета не выкисает.
— Не суди, да не судим будешь, — отрезала я, собирая крошки со стола.
Костя спорить не любил. Он только плечами пожимал и уходил обратно к своим микросхемам. А я искренне верила, что помогаю человеку в трудной ситуации. Ведь друзья познаются в беде.
Через неделю мы с Ирой случайно столкнулись в торговом центре. Я пришла за стиральным порошком по акции, а она выкатывала тележку из продуктового. В тележке лежали глазированные сырки, баночка маслин, палка сырокопченой колбасы и пузатая бутылка гранатового сиропа. Я машинально перевела взгляд на свои покупки: порошок, буханка хлеба, десяток яиц.
— Ой, Олюшка! — Ира ничуть не смутилась. — А у Коленьки праздник сегодня. Четверть без троек закончил. Решила ребенка порадовать. Слушай, раз уж встретились… Мы тут в кафетерий собирались зайти, мороженого съесть. А я кошелек дома забыла. Представляешь? На карточке три копейки осталось, еле за продукты расплатилась. Займи тысячу, а?
Я посмотрела на баночку маслин. Потом на Иру. Она смотрела на меня большими влажными глазами, полными материнской преданности.
— Ир, у меня наличных почти нет. Только на проезд.
— А мы к банкомату сходим! Тут на первом этаже есть. Тебе же не трудно ради Коленьки?
Я покорно пошла к банкомату. Сняла тысячу. Ира сунула купюру в карман, поцеловала меня в щеку и упорхнула в сторону кафетерия. Домой я ехала с тяжелым чувством. Косте про встречу рассказывать не стала.
К лету ситуация стала привычной рутиной. Ира должна была мне уже около пятнадцати тысяч. Каждый раз находилась новая причина: то зуб заболел, то сыну на шторы в класс собирали, то сапоги порвались.
В июле мы с Костей сняли домик в деревне на две недели. Решили отдохнуть от городской суеты, пожарить шашлыки, подышать воздухом. Ира позвонила в первый же день.
— Оль, вы на природе? Как здорово! А мы в городе паримся. Колька бледный ходит, асфальтом дышит.
— Так приезжайте в субботу, — ляпнула я. — Места всем хватит. Мяса пожарим.
— Ой, спасительница! Приедем, конечно! Только мы на электричке, сама понимаешь, тащить тяжело. Вы уж там купите все на стол, а я потом долю отдам.
В субботу утром мы с Костей поехали на местный рынок. Набрали свинины, свежих огурцов, помидоров, зелени. Костя замариновал мясо по своему особому рецепту с минералкой и луком. К обеду на пороге появились Ира с сыном. Коля был румяный, упитанный и совсем не похож на ребенка, дышащего асфальтом. Ира протянула мне пакет.
— Вот, к чаю захватила.
В пакете сиротливо лежала упаковка вафель «Артек».
Выходные прошли шумно. Коля носился по участку, топтал грядки с клубникой, которые хозяйка дома просила не трогать. Ира сидела в плетеном кресле, подставляя лицо солнцу, и методично уничтожала шашлык.
— Мясо просто тает, — говорила она, накладывая себе третью порцию. — Костя, тебе бы в ресторане работать. Оль, налей еще компотика.
В воскресенье вечером, перед отъездом, мы сидели на веранде. Костя мыл шампуры, я собирала тарелки.
— Спасибо за отдых, — Ира потянулась и зевнула. — Прямо душой оттаяла. Пойдем мы на электричку собираться.
Она взяла сумку и пошла к калитке. Про «долю» за продукты никто даже не заикнулся. Костя вытер руки полотенцем, подошел ко мне и тихо сказал:
— Вафли «Артек» стоят тридцать пять рублей. Мясо вышло на две тысячи. Овощи на пятьсот. Хороший у нее тариф на отдых.
Я промолчала. Внутри что-то неприятно царапнуло, но привычка оправдывать подругу сработала быстрее.
— Забыла она, Кость. Вылетит из головы — с кем не бывает. Напомню потом.
Осенью у меня сломался зуб. Причем сломался хитро, под корень. Пришлось срочно бежать в платную клинику. Врач, суровый мужчина в очках с толстой оправой, долго ковырялся во рту инструментами, потом вынес вердикт: удаление, имплантат, коронка. Сумма выходила внушительная. Мы с Костей как раз отложили деньги на новую зимнюю резину, но их не хватало.
Я сидела на кухне с распухшей щекой и прикладывала к лицу холодную бутылку молока из холодильника. Костя считал бюджет.
— Слушай, — сказал он, не отрываясь от калькулятора. — А позвони-ка ты своей Ире. Она нам двадцатку торчит. Как раз хватит перекрыть брешь.
Звонить было неловко. Я набрала номер только к вечеру, когда обезболивающее перестало действовать и щека заныла с новой силой.
— Ирусь, привет. Слушай, у меня тут форс-мажор. Зуб сломала, надо срочно протезировать. Ты не могла бы хоть часть долга вернуть? Тысяч пять-семь хотя бы.
На том конце повисла долгая, тяжелая пауза. Потом Ира заговорила. Голос ее стал тихим, надломленным.
— Оленька… Ты же знаешь, как я живу. Я же каждую копейку считаю. У Кольки куртки зимней нет. Я думала, ты войдешь в положение. А ты… эх.
— Ир, у меня правда болит. Врач сказал, тянуть нельзя.
— Ну займи у кого-нибудь! У вас же Костя зарабатывает нормально. Что вы, пять тысяч не найдете? А с меня-то что взять? Я мать-одиночка. Ладно, Оль, не ожидала от тебя. Пойду плакать в подушку.
В трубке раздались короткие гудки. Я смотрела на телефон и чувствовала себя последней негодяйкой. Обидела человека из-за каких-то денег. Костя, слышавший весь разговор, подошел и забрал у меня бутылку с молоком.
— Понятно. Резину купим бэушную. А ты, Оля, делай выводы.
Выводы делать не хотелось. Хотелось верить в светлое и доброе. Деньги мы в итоге перезаняли у Костиного брата, зуб мне починили. Ира не звонила две недели. Я уже начала скучать по ее жалобам, как вдруг она появилась на пороге.
— Олюшка! — она бросилась мне на шею. — Прости дуру психованную! Нервы сдали. Как твой зубик?
Она прошла на кухню, села на свое привычное место.
— Ой, Оль, я к тебе по делу. У нас в школе ремонт класса затеяли. Родительский комитет лютует, требуют по две тысячи скинуться. А у меня пусто. Выручай, а?
Я смотрела на ее новые, блестящие осенние сапоги. Кожаные. С красивой пряжкой.
— Хорошие сапоги, Ир. Дорогие, наверное?
Ира слегка поджала ноги под стул.
— Да это так, на распродаже урвала. Кожзам. Ноге холодно, зато не босиком. Так что, Оль, дашь две тысячи?
И я дала. Опять залезла в жестяную коробку и достала деньги. Наверное, мне нравилось быть хорошей. Нравилось чувствовать себя благодетельницей.
Развязка наступила зимой, перед самым Новым годом. Костя уехал в командировку, а я решила пройтись по торговому центру, купить подарки родственникам. Ходила долго, выбирала полотенца, наборы чая, елочные игрушки. Забрела в крыло, где располагались турагентства и банки.
Возле стеклянных дверей крупного банка стояла очередь к банкоматам на внесение наличных. Я остановилась поправить шарф и вдруг увидела знакомую фигуру в пуховике. Ира.
Она стояла у самого банкомата. В руках у нее была пухлая пачка пятитысячных купюр. Банкомат деловито жужжал, заглатывая деньги. Ира уверенно нажимала кнопки на экране.
Я подошла ближе. Стекло было прозрачным, звукоизоляция слабой. Ира обернулась к женщине, стоявшей за ней в очереди.
— Ой, этот терминал больше сорока купюр за раз не берет. Приходится частями вносить. А мне счет пополнить надо, пока процентная ставка не упала. У них по вкладу «Капитал» сейчас хорошие условия.
Женщина согласно кивнула. Ира снова повернулась к экрану, засунула очередную порцию денег в приемник и забрала чек. Аккуратно сложила его в дорогой кожаный кошелек. Тот самый кошелек, который она «забывала» в супермаркете.
Я стояла за рекламным стендом и смотрела на нее. В голове складывались пазлы. Баночка маслин. Сырокопченая колбаса. Новые сапоги. Вклад «Капитал».
Она не была бедной. Она просто не тратила свои деньги на повседневную жизнь, предпочитая жить за чужой счет. Мой счет.
Ира вышла из банка, прошла в двух метрах от меня, не заметив, и направилась к эскалатору. Походка у нее была легкая, уверенная. Походка человека, у которого деньги лежат под хороший процент.
Домой я вернулась с пустой головой. Вытащила жестяную коробку из-под леденцов. Там лежало три тысячи рублей. Мои сбережения. А у Иры — вклад «Капитал».
Она позвонила двадцать девятого декабря. Голос был праздничный, щебечущий.
— Олюшка! С наступающим вас! Я тут подумала, давай мы к вам тридцать первого завалимся? Колька салюты любит с вашего балкона смотреть. Я оливье настрогаю, а с вас горячее и выпивка. И это… Оль. До зарплаты еще неделя, а на подарки ушло уйма. Займи пятерку, а? В январе железно отдам!
Я сидела на кухне. Смотрела в окно на падающий снег.
— Ира, — сказала я ровным голосом. — А сними с «Капитала».
На том конце связи повисла тишина. Такая плотная, что было слышно, как гудит холодильник.
— С чего сними? — наконец выдавила она.
— Со вклада своего. Который ты в банке пополняла позавчера. Терминал еще больше сорока купюр за раз не брал, помнишь?
Тишина стала еще плотнее. Я почти физически чувствовала, как шестеренки в голове Иры крутятся, подбирая вариант отступления.
— Оля, ты следишь за мной? — голос ее резко изменился. Пропала жалобная интонация, исчезла мягкость. Металл зазвенел. — Ты по чужим кошелькам заглядываешь? Это деньги на черный день! Я на квартиру коплю!
— Молодец. Хорошее дело. Только почему ты копишь на квартиру за мой счет?
— За твой счет?! Да я у тебя копейки брала! Ты же сама давала! Тебе жалко, да? У тебя мужик есть, он обеспечивает, а я одна кручусь! Да подавись ты своими деньгами!
— Ира, ты должна мне двадцать семь тысяч. Скинь мне их на карту. До Нового года. Иначе я позвоню твоей маме и расскажу про твои методы накопления. А заодно нашему общему начальнику в старую контору. Он очень не любит, когда сотрудники прибедняются.
Трубка полетела на стол с яростным стуком.
Костя вернулся тридцатого декабря. Я встретила его в прихожей и рассказала всё ему.
Он удивленно поднял бровь, достал смартфон, открыл банковское приложение.
— Оля… Ты что, к коллекторам обратилась?
— Я просто научилась считать чужие деньги, — я забрала у него телефон. — Иди мой руки. Будем решать, куда потратим нашу новогоднюю премию.
Тридцать первого декабря мы сидели вдвоем. Без оливье от Иры, без шумного Коли. На столе стояла запеченная утка, в бокалах искрилось шампанское.
— Знаешь, — Костя подцепил вилкой кусок мяса. — А ведь без фонда помощи бедствующим как-то спокойнее живется. Воздух чище.
Я посмотрела на жестяную коробку из-под леденцов, которая теперь стояла на видном месте. В ней лежал новый, пухлый конверт.
— Спокойнее, Костя. Прямо душой оттаяла.
За окном грохнул первый салют. Я отпила из бокала и улыбнулась. Дружба — это прекрасно. Но иногда лучше, чтобы друзья хранили свои сбережения в своих собственных коробках. И не путали их с твоими.
