Ключ заело. Михаил дёрнул сильнее — металлическая стружка посыпалась на порог. Тридцать лет назад отец сам врезал этот замок, и с тех пор он барахлил каждую осень.
— Миш, они уже час ждут, — Наташа стояла у калитки, кутаясь в старую куртку. На рукаве белело пятно от побелки — вчера красили курятник.
В кухне пахло матерными похоронами. Тот же запах держался здесь месяц назад — водка, селёдка под шубой и ещё что-то, от чего першило в горле. Может, нафталин с маминого платья, а может, просто горе.
Сергей сидел на отцовском месте. Конечно, сидел. Расстегнул пиджак, закатал рукава рубашки — мол, я тут свой, просто по делам прилетел. Часы на запястье стоили больше, чем Михаил зарабатывал за год.
Павел примостился на табуретке у окна. Спина прямая, руки на коленях — даже в гражданке видно военного. Смотрел в сад, где мать когда-то выращивала помидоры.
— Наконец-то, — Сергей отодвинул тарелку с недоеденными пряниками. — Думал, до ночи просидим.
На столе лежала папка. Глянцевая, с логотипом агентства недвижимости.
— Чай будете? — Наташа потянулась к чайнику.
— Не надо, — Павел даже не обернулся. — Мы ненадолго.
Михаил стянул спецовку. Руки пахли машинным маслом — никак не отмывалось, сколько ни три. Сел напротив братьев. Как в детстве, когда отец устраивал разбор полётов. Только отца больше нет. И матери нет.
— В общем, так, — Сергей раскрыл папку. — Я всё узнал. Дом можем продать за шесть миллионов. Может, выторгуем шесть двести. Рынок сейчас хороший.
— Продать? — Михаил почувствовал, как пересохло во рту.
— А что ты хотел? Будем втроём тут жить? — Сергей постучал ручкой по документам. — По два миллиона каждому. Нормальные деньги.
— Я… я живу здесь.
— Ну и что? Снимешь квартиру. На два миллиона можно первый взнос на ипотеку сделать.
Наташа поставила чашку так резко, что чай выплеснулся на клеёнку.
— У нас прописка здесь. Ребёнок в школу ходит рядом.
— Это ваши проблемы, — Павел наконец повернулся. Лицо как маска — ничего не прочитаешь. — Мы свои доли продаём. Хотите — выкупайте.
— За какие деньги? — Михаил встал, прошёлся по кухне. Под ногами скрипела та самая половица, которую он так и не починил. Мать просила починить.
— За те, которые заработаешь, — Сергей сложил руки на груди. — Ты тут двадцать лет бесплатно жил, пока мы свои жизни строили. Я в Москве трёшку за пятнадцать миллионов купил. Сам. А Пашка вон квартиру в Калининграде взял.
— Я за мамой ухаживал!
— И что? Медаль дать? — Сергей полез за сигаретами, но передумал. — Мы все её дети. Наследство — поровну. Закон такой.
— Через две недели покупатели придут смотреть, — Павел встал. Форменные ботинки глухо стукнули по полу. — Приведите дом в порядок.
Они ушли. Сергей — на своём БМВ, Павел — на такси до вокзала. Михаил остался сидеть за столом. Наташа тихо плакала у плиты.
— Что делать будем? — спросила она.
Михаил не знал. Он смотрел на папку с документами и не знал.
На стене тикали ходики. Те самые, которые отец привёз из Германии. Мать каждый вечер их заводила. Теперь заводил Михаил.
Банк был новый, со стеклянными дверями и девушками в одинаковых костюмах. Михаил сидел в мягком кресле и потел. Костюм — ещё с материных похорон — жал в плечах.
— Михаил Петрович, — менеджер листала документы, — с вашей зарплатой мы можем одобрить максимум миллион двести.
— А если жена устроится? У неё педагогическое.
— Тогда миллион восемьсот. Но вам нужно четыре, правильно?
Четыре миллиона. За дом, где он родился. За кухню, где мать учила его читать. За сад, в котором похоронен пёс Рекс.
— Может, есть какие-то программы?
Менеджер профессионально улыбнулась.
— Попробуйте другие банки. Может, условия будут лучше.
Условия везде были одинаковые. К вечеру Михаил обошёл пять банков. В последнем даже документы смотреть не стали — зарплата слесаря пятого разряда никого не впечатляла.
Дома Лиза делала уроки. Тринадцать лет, вся в мать — те же косички, та же привычка грызть ручку.
— Пап, а мы правда переезжать будем?
— Кто тебе сказал?
— Да все уже знают. Ленка говорит, её мама на рынке слышала.
Михаил сел рядом. Учебник математики, тетрадь в клетку. Когда-то мать так же сидела с ним над уроками. За этим же столом.
— Не знаю, доча. Может, и будем.
— А куда?
Куда? В однушку на окраине? В общагу?
— Спать иди. Завтра в школу рано.
Лиза ушла. Михаил остался сидеть над её тетрадью. Ровные строчки цифр. У него в школе почерк был хуже.
Наташа вернулась поздно — ездила к своим родителям.
— Ну что?
— Могут дать пятьсот тысяч. Больше у них нет.
Пятьсот тысяч. Капля в море.
— А твои друзья с завода?
Михаил хмыкнул. Какие деньги у слесарей? У Кольки ипотека, у Витька дочь в институте учится, Семёнычу до пенсии два года — копейку считает.
— Завтра схожу к пацанам. Может, что придумаем.
Но что тут придумаешь? Разве что ограбить банк. Или выиграть в лотерею. Или найти клад в огороде.
Михаил лёг, но сон не шёл. За стенкой храпел сосед. Где-то лаяла собака. В детстве он боялся этих звуков. Мать приходила, садилась на край кровати, гладила по голове. «Спи, Мишенька. Это просто Жучка у Петровых. Она добрая, просто работа у неё такая — лаять».
Работа. У всех есть работа. У Сергея — делать деньги. У Павла — родину защищать. У Михаила — гайки крутить. А у матери была работа — их всех любить.
Только вот любовь на три части не делится.
Колька выложил на верстак пачку денег. Мятые купюры, перетянутые резинкой.
— Больше нет, Миха. Сам знаешь.
— Спасибо, Коль.
Витёк принёс утром. Молча сунул конверт и ушёл курить. В конверте — тридцать тысяч. Семёныч одолжил двадцатку. Начальник цеха дал пятьдесят — под расписку, но без процентов.
К обеду Михаил насобирал двести тысяч. Смешная сумма. На эти деньги в их районе можно купить разве что гараж. И то — без ямы.
Вечером позвонил Сергей.
— Ну что, надумал?
— Дай время. Хотя бы месяц.
— Какой месяц? У меня контракт горит. Мне деньги нужны сейчас.
— Серёж, это же дом наш. Мы тут росли.
— Росли и выросли. Я своей дочке квартиру в Испании купил. А ты всё в мамкиной юбке сидишь.
— Я не в юбке сидел. Я за ней ухаживал, когда вы…
— Когда мы что? Деньги зарабатывали? Семьи строили? Слушай, Михаил, достал ты со своим нытьём. Две недели. Потом продаём.
Гудки.
Наташа предложила продать дачу. Ту самую, которую отец строил по выходным. Там ещё его инструменты остались, аккуратно развешанные в сарае.
— И машину продадим. Всё равно старая.
Машина — «шестёрка» две тысячи пятого года. Дача — четыре сотки с покосившимся домиком. Хорошо если восемьсот тысяч дадут за всё.
— Восемьсот плюс двести. Миллион. А надо четыре.
— Может, Павел войдёт в положение?
Михаил набрал номер. Длинные гудки. Наконец — щелчок.
— Слушаю.
— Паш, это я. Слушай, может, договоримся? Я буду выплачивать частями. Составим договор…
— Нет.
— Но Паш…
— Я сказал — нет. У меня внук родился. Хочу ему квартиру купить.
— У нас тоже ребёнок. Лизка в девятый класс пошла.
— Это ваши проблемы.
— Паша, мать же хотела…
— Мать умерла. Всё.
Гудки.
Михаил сидел с телефоном в руке. На экране — фото матери. Последнее, за неделю до смерти. Улыбается, держит в руках вязание. Вязала свитер для Лизки. Не довязала.
Покупатели приехали в субботу. Молодая пара — ему за тридцать, ей чуть меньше. Беременная.
— Хороший дом, — мужчина осматривал фундамент. — Крепкий. Таких уже не строят.
— Отец строил, — Михаил машинально ответил. — В семьдесят восьмом.
— А это что за комната? — женщина заглянула в дальнюю дверь.
Комната матери. Михаил месяц не заходил туда. Всё как было — кровать застелена, на тумбочке — лекарства, на стене — иконка.
— Можно посмотреть?
— Я… мне нужно там кое-что забрать.
Михаил вошёл первым. Запах материнских духов — «Красная Москва», она всю жизнь ими пользовалась. На подоконнике — фиалки. Наташа поливает.
— Мы подождём на кухне, — женщина тактично отступила.
Михаил сел на кровать. Она скрипнула — пружины старые. Сколько ночей он просидел здесь, когда матери было плохо. Держал за руку, давал таблетки, просто разговаривал.
В тумбочке — обычные вещи. Очки, вязальные спицы, молитвослов. И тетрадь. Обычная школьная тетрадь в клетку.
«Дневник Марии Петровны Дубровой».
Первая запись — двадцать лет назад. Корявым почерком — после инсульта рука плохо слушалась.
«Сегодня Миша отказался от повышения. Начальник цеха уходит на пенсию, предлагали место. А он говорит — мама, кто за тобой смотреть будет? Я плакала. Не знаю, от радости или от горя».
Михаил листал страницы. Год за годом. Запись за записью.
«Серёжа звонил. Обещал на Новый год приехать. Не приехал. Мишка купил шампанское, мандарины. Сидели вдвоём. Хорошо сидели».
«Павлуша прислал фотографию. В форме, красивый. Пишет — скоро приеду. Миша говорит — ничего, мам, главное, что жив-здоров. А я хочу его обнять. Обоих хочу».
«Мишка совсем седой стал. Сорок лет, а седой как я. Это из-за меня. Из-за моей болезни. Господи, за что ему такое?»
Последняя запись — за день до смерти.
«Хочу, чтобы дом остался Мише. Он его заслужил. Не деньгами — жизнью. Завтра пойдём к нотариусу. Наташа обещала свозить».
Завтра не наступило.
— Миша? — Сергей заглянул в комнату. — Ты чего там? Люди ждут.
Михаил молча протянул тетрадь.
— Что это?
— Читай.
Сергей нехотя взял тетрадь. Пробежал глазами первую страницу. Вторую. Лицо начало меняться.
— Где ты это взял?
— В тумбочке.
— Ты… ты подделал!
— Серёжа, — Павел стоял в дверях. — Что там?
Сергей швырнул ему тетрадь. Павел поймал — военная выучка. Начал читать.
Тишина. Только ходики тикают в коридоре.
Павел дошёл до записи про свой день рождения. Про то, как мать испекла пирог, накрыла стол, ждала звонка. Не дождалась.
— Я был на учениях, — глухо сказал он. — Связи не было.
— А я был в командировке, — Сергей сел на стул у окна. — В Китае.
— А я был здесь, — Михаил забрал тетрадь. — Каждый день. Двадцать лет.
Покупатели ушли. Сергей сказал им, что дом пока не продаётся. Они обиделись — зря время потратили.
Братья сидели на кухне. Пили чай. Молчали.
— Прости, — наконец сказал Павел.
— За что?
— За всё.
Сергей достал чековую книжку.
— Сколько тебе надо?
— Серёж, не надо.
— Надо. Это не подарок. Это… долг. За двадцать лет.
— Мы дачу вашу выкупим, — Павел смотрел в окно. — По рыночной цене. Мне внуку всё равно надо где-то лето проводить.
— А дом?
— Дом твой, — Сергей встал. — Мать хотела — пусть так и будет.
Они ушли. Не попрощались — просто ушли. Михаил слышал, как завёлся БМВ, как хлопнула дверца такси.
Наташа обняла его сзади.
— Всё хорошо?
— Не знаю. Наверное.
— Они ещё приедут?
Михаил посмотрел на календарь. Через месяц — годовщина.
— Приедут.
Лиза вбежала в кухню.
— Мам, пап, а мы не переезжаем?
— Нет, доча. Не переезжаем.
— Ура! Можно я Ленке позвоню?
— Звони.
Михаил вышел во двор. Вечерело. В саду пахло яблоками — антоновка поспела. Мать любила печь с ними пироги.
Дом стоял на месте. Старый, требующий ремонта, но — свой. Не крепость от мира, не памятник прошлому. Просто дом. Где на стене — зарубки детского роста. Где в подвале — велосипед Сергея. Где на чердаке — форма Павла, школьная, ещё с НВП.
Где мама жила. И где она, выходит, всё-таки осталась — в каждой половице, в каждом скрипе, в каждой странице исписанной тетради.
Михаил запер калитку. Та же щеколда, что отец ставил. Держит до сих пор.
Завтра понедельник. На завод к семи. Гайки крутить. Но это ничего. Это — работа. У каждого своя работа.
А дом — он для жизни.
