— Тихо, тихо, порожек. Не дёргай.
Андрей придерживал жену за локоть, чувствуя, как мелко дрожит её рука. Катя была бледной, почти прозрачной. После двух недель в стационаре, пропахшая лекарствами и больничной тоской, она мечтала только об одном — о своей спальне, плотных шторах и тишине.
— Я сама, Андрюш. Не хрустальная, — прошептала она, морщась от каждого шага. Корсет под футболкой делал её похожей на натянутую струну.
Андрей вставил ключ в замочную скважину. Повернул. Замок открылся слишком легко, словно его смазали маслом.
Дверь распахнулась, и в лицо им ударила плотная, жирная волна запаха жареного лука и дешёвого одеколона «Ландыш». Где-то в глубине квартиры орал телевизор — шёл какой-то ток-шоу, где все кричали одновременно.
Андрей застыл на пороге. Катя за его спиной судорожно вздохнула.
— О, явились! А я уж думаю, где вы там застряли? Пробки, что ли?
Из кухни выплыла Галина Петровна. На ней был Катин любимый фартук с лимонами — тот самый, который Андрей подарил жене на годовщину, и который Катя берегла. В руках свекровь держала поварёшку, с которой капало что-то оранжевое на свежевымытый ламинат.
— Мама? — Андрей моргнул, пытаясь сопоставить картинку в голове с реальностью. — Ты… вы что здесь делаете? У вас же ключей нет.
— Здрасьте, приехали! — хохотнула Галина Петровна, вытирая руки о фартук. — Светик запасные нашла, под ковриком. Вы бы ещё на дверь повесили записку «Заходи, кто хочет». Раззявы. Ну, чего стоите? Проходите, пока борщ не остыл!
Из гостиной, шлёпая босыми ногами, вышла Света. В одной руке — надкушенное яблоко, в другой — пульт от телевизора. Её пятилетний сын, Артём, с визгом пронесся мимо Андрея, едва не сбив с ног Катю.
— Ой, Катька, ты такая зелёная! — вместо приветствия констатировала золовка, оглядывая невестку с ног до головы. — Тебе бы на солнышко. А то краше в гроб кладут.
Катя покачнулась. Андрей перехватил её поудобнее, чувствуя, как внутри начинает закипать глухое раздражение. Но привычка «быть хорошим сыном» сработала быстрее, чем инстинкт защиты.
— Света, потише, пожалуйста, — попросил он, стараясь улыбаться. — Кате нельзя шуметь. Ей лежать надо. Мам, мы правда не ждали… Мы думали, мы одни побудем. Первое время.
— Одни они побудут! — Галина Петровна всплеснула руками, отчего поварёшка снова брызнула жиром. — Ты, Андрюша, как маленький. Жена — инвалид считай, ей уход нужен, судно выносить, бульон варить. А ты что? Ты мужик, тебе работать надо. Кто за ней смотреть будет? Пушкин?
— Я не инвалид, — тихо произнесла Катя. Голос был сухим, как осенний лист. — Мне просто нужен покой.
— Вот и будет тебе покой! — отрезала свекровь. — Я в спальне убралась, проветрила всё. А то дух у вас там спёртый был. Шторы эти ваши тёмные сняла в стирку, повесила тюль. Светлее стало, радостнее!
У Андрея похолодело внутри.
— Мам, какие шторы? Врач сказал — полумрак. У неё мигрени.
— Врачи твои шарлатаны, — отмахнулась мать, разворачиваясь обратно на кухню. — Солнце — лучший лекарь. Давайте, разувайтесь. Света, освободи ванную, дай людям руки помыть! Хотя нет, Света там Артёмку купает, он испачкался. Подождите пять минут.
Галина Петровна скрылась в клубах пара. Света снова плюхнулась на диван — их диван, который Андрей и Катя выбирали полгода — и прибавила звук телевизора.
Андрей посмотрел на жену. Катя стояла, прислонившись к стене, и закрыв глаза. По её щеке, смывая тональный крем, ползла одинокая слеза.
— Пойдём, — шепнул он, подхватывая её под руку. — Пойдём в спальню. Я сейчас всё решу. Я поговорю с ними.
Он повёл её по коридору, мимо чужих сумок, наваленных горой, мимо чужой детской куртки, брошенной на пол. Дверь в спальню была распахнута настежь. Окно — тоже. Яркое полуденное солнце било прямо в кровать, выжигая глаза. Любимые Катины шторы «блэкаут» исчезли.
Вместо уютного убежища их комната напоминала проходной двор.
Андрей уложил жену, накрыл пледом.
— Потерпи, котёнок. Я сейчас. Я объясню им, — пробормотал он, чувствуя себя предателем.
— Не надо, — Катя не открыла глаз. — Не надо скандала, Андрей. У меня нет сил слушать, как вы кричите. Просто закрой дверь. Пожалуйста.
Андрей вышел из спальни и плотно прикрыл за собой дверь. Шум телевизора ударил по ушам с новой силой. На кухне гремела кастрюлями мать, напевая что-то весёлое.
Он стоял посреди своего коридора и понимал: это больше не его дом. Это оккупированная территория. И враг не собирался сдаваться, он собирался причинять добро. До полного уничтожения.
***
— Ешь, кому говорю! Это же чистый коллаген!
Ложка звякнула о зубы. Катя сжала губы, отворачивая голову к стене, но Галина Петровна была настойчива, как асфальтоукладчик. Она перехватила подбородок невестки липкими, горячими пальцами и насильно повернула её лицо обратно к тарелке.
— Не вертись! — прикрикнула свекровь. — Смотри, какой навар! Свиные ножки пять часов томила. У тебя кости как сахарные, рассыпаются, а ты нос воротишь? Врач сказал — питание нужно!
— Врач сказал… лёгкое, — прошептала Катя. К горлу подкатывал горячий, вязкий комок тошноты.
В комнате стоял тяжёлый, плотный дух варёного сала и лаврового листа. Он пропитал всё: подушки, шторы, волосы. Кате казалось, что она сама уже покрылась плёнкой жира, как остывающий холодец.
— Лёгкое — это для балерин! — отрезала Галина Петровна, снова тыча ложкой в рот больной. — А тебе срастаться надо. Давай, открывай рот. За маму, за папу… Тьфу ты, за мужа своего, дурака, ешь! Он вон, бегает, деньги зарабатывает, а ты лежишь тут, как принцесса на горошине.
Дверь в спальню приоткрылась. Андрей заглянул внутрь, виновато улыбаясь. В руках у него был пакет из аптеки.
— Мам, ну как вы тут? — спросил он, стараясь не смотреть на бледную, покрытую испариной жену.
— Да вот, воюем! — радостно сообщила мать, не выпуская ложку из рук. — Не жрёт ничего! Я ей бульон целебный, душу вложила, а она губы кривит. Скажи ей, Андрюша!
Катя подняла на мужа глаза. В них была не мольба, а тихая, стылая паника.
— Андрей, убери это… Пожалуйста. Меня вырвет, — просипела она.
Андрей переступил с ноги на ногу. Запах в комнате и правда был убойный.
— Мам, может, правда не надо? — осторожно начал он. — Ей таблетки пить пора, обезболивающие. На жирное нельзя.
Галина Петровна грохнула тарелкой об тумбочку. Жирная жижа плеснула на экран Катиного телефона и на корешок книги.
— Таблетки! Одно у вас на уме — химия! — взвилась она, упирая руки в бока. Фартук с лимонами на её груди угрожающе натянулся. — Я эти твои таблетки, Андрюша, в унитаз спустила.
В комнате повисла тишина. Слышно было только, как за окном гудит газонокосилка.
— Что? — Андрей моргнул. — Мам, ты что сделала? Это же кеторол… Ей больно.
— Больно ей! Терпеть надо! — наставительно произнесла мать. — Мы рожали без анестезии, зубы рвали на живую — и ничего, людьми выросли. А от таблеток печень отвалится. Я ей капустный лист приложила к пояснице и лопух. Натуральное всё, природное. Вытянет боль, как миленький.
Катя застонала, пытаясь сдвинуться, но любое движение отзывалось прострелом в позвоночнике.
— Андрей… — выдохнула она. — Андрей, принеси лекарство…
Андрей растерянно посмотрел на пустую тумбочку, где раньше стояли блистеры, потом на мать. Галина Петровна стояла скалой, скрестив руки на груди. В её взгляде читалось железное убеждение в своей правоте.
— Мам, это уже перебор, — голос Андрея дрогнул, но не набрал силы. — Куда ты их дела? Я сейчас новые куплю, но это денег стоит!
— Не смей! — рявкнула свекровь. — Деньги он тратить будет! Ты посмотри на неё — здоровая баба, кровь с молоком, притворяется только! Я в её годы мешки с картошкой таскала! А она лежит, страдалица! Расхаживаться ей надо, а не наркоту глотать!
Она резко подошла к окну и распахнула створки настежь. Сквозняк ворвался в душную комнату, шевеля мокрые от пота волосы на лбу Кати.
— Вот, воздухом дышите! А то развели тут инкубатор для микробов.
— Мам, её продует! — Андрей сделал шаг к окну, но мать перегородила ему путь.
— Не продует! Закаляться надо! Иди, Андрюша, иди работай. Не лезь в бабские дела. Я её на ноги поставлю, ещё спасибо скажете. А ты, — она повернулась к Кате, — чтоб бульон доела, пока я в магазин хожу. Вернусь — проверю. Не съешь — за шиворот вылью, так и знай. Лекарство не должно пропадать.
Галина Петровна вышла, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась штукатурка.
Андрей остался стоять посреди комнаты. Он смотрел на жену, на жирные пятна на тумбочке, на открытое окно. Ему хотелось закричать, ударить кулаком в стену, выгнать мать к чёртовой матери. Но вместо этого он подошёл к окну и тихонько, чтобы не скрипнуть, прикрыл его.
— Прости, Катюш, — прошептал он, садясь на край кровати. — Она просто… она старой закалки. Она добра хочет.
Катя не ответила. Она лежала, отвернувшись к стене, и по её плечам было видно, что она плачет. Беззвучно, чтобы не раздражать «спасительницу». Андрей потянулся погладить её, но рука зависла в воздухе. Он понимал, что сейчас любое его прикосновение будет для неё таким же противным, как этот остывающий жирный суп.
Он был таким же липким и бесполезным, как этот бульон.
***
Андрей повернул ключ в замке, мечтая только об одном: о прохладном душе. День выдался адским — жара плюс тридцать, сломанный кондиционер в офисе и два часа в пробке. Рубашка прилипла к спине, от волос пахло городским смогом и усталостью.
Он переступил порог и едва не поскользнулся. В коридоре, прямо на проходе, стояла огромная пластиковая ванночка с мутной водой, в которой плавали резиновые утки. Рядом валялся мокрый памперс, свернутый небрежным комом.
Из ванной комнаты доносился шум воды и фальшивое пение.
— Света? — Андрей постучал в дверь. — Света, это я. Мне бы в душ, я с работы.
— Занято! — весело отозвалась сестра сквозь шум льющейся воды. — Я масочку делаю! Подожди полчасика!
— Света, какие полчаса? — Андрей прислонился лбом к косяку. — Я липкий, как скотч. И мне еще ужин готовить, мама сказала, что у неё давление.
— Ой, ну не ной! — голос Светы стал капризным. — Я весь день с ребёнком, имею я право расслабиться? Иди пока с Артёмкой поиграй, он в гостиной мультики смотрит.
Андрей стиснул зубы. Желваки на скулах заходили ходуном. Он хотел выбить эту дверь, но за спиной, в спальне, спала (или пыталась спать) Катя. Любой шум мог разбудить её и вернуть боль.
Он вздохнул, перешагнул через ванночку и прошёл в гостиную.
Здесь царил хаос. Диван — тот самый диван, на котором Андрей теперь вынужден был спать, уступив спальню больной жене, — был разобран. Постельное бельё сбилось в ком. На его подушке сидел пятилетний Артём и, не отрываясь от экрана телевизора, грыз печенье. Крошки сыпались прямо на наволочку.
На полу валялись детали конструктора «Лего» — идеальная минная полоса для босых ног.
— Артём, привет, — Андрей попытался улыбнуться, хотя внутри всё клокотало. — А ты чего на подушке с едой? Мы же договаривались — едим на кухне.
— Бабушка разрешила! — не оборачиваясь, буркнул племянник. — Сказала, ребёнку витамины нужны, а печенье — это энергия.
Андрей подошёл к дивану. Простыня была покрыта слоем песочного крошева вперемешку с шоколадными пятнами. А прямо посередине, там, где должна лежать спина Андрея, растекалось мокрое пятно. Пахло яблочным соком.
— Это что? — Андрей ткнул пальцем в пятно.
— Пролилось, — равнодушно ответил Артём. — Дядя Андрей, отойди, ты загораживаешь! Там «Щенячий патруль»!
Андрей почувствовал, как к горлу подкатывает бешенство. Он схватил племянника за руку — чуть резче, чем следовало, — и стянул с дивана.
— А ну марш на кухню! — прошипел он. — Хватит свинарник устраивать!
— Бабушка! — тут же включил сирену Артём. — Дядя Андрей дерётся!
Дверь спальни распахнулась. На пороге возникла Галина Петровна в ночной рубашке, с мокрым полотенцем на голове.
— Ты чего ребёнка тиранишь? — зашипела она громким шёпотом, указывая на дверь за своей спиной. — Катенька только задремала! Ирод! Пришёл, сразу скандал!
— Мам, он залил соком мою постель! — Андрей указал на диван. — Где мне спать? На полу?
— Высохнет! — отмахнулась мать. — Подумаешь, сок. Не кислота же. Переверни матрас, если такой нежный. А на ребёнка орать не смей. У него психика формируется.
В этот момент дверь ванной открылась. Оттуда выплыла Света в облаке ароматного пара. На ней был Катин махровый халат. Белый, с вышивкой, который Андрей привёз ей из командировки.
— О, а чего вы орёте? — Света лениво вытирала волосы полотенцем.
Андрей уставился на халат. Потом перевёл взгляд на лицо сестры. Кожа у неё блестела и лоснилась. В воздухе повис знакомый запах — дорогой, травянистый, с нотками сандала.
Это был запах Катиного скраба для тела. Того самого, который стоил как крыло самолёта и который Катя берегла для особых случаев.
— Света, — голос Андрея сел. — Ты брала Катину косметику?
— А что такого? — Света пожала плечами. — Стоит банка на полке, пылится. Срок годности выйдет же. Я решила попробовать. Ничего особенного, кстати, дерёт кожу. Мой скраб из «Фикс-прайса» лучше.
— Сними халат, — тихо сказал Андрей.
— Чего? — Света округлила глаза. — Ты больной? Я голая под ним!
— Это халат моей жены. Сними его. Сейчас же.
— Мама! — Света повернулась к Галине Петровне. — Ты слышишь? Он меня раздевает! Извращенец!
— Андрюша, уймись! — мать встала грудью между ними. — Сестра помылась, ей холодно. Высохнет — отдаст. Жако тебе тряпки для родной кровиночки? Совсем тебя эта твоя Катька испортила, куркулём стал!
Андрей смотрел на них — на раскрасневшуюся, наглую Свету в чужом халате, на мать, готовую разорвать его за «кровиночку», на Артёма, который исподтишка показывал ему язык.
Ему хотелось заорать. Схватить их за шиворот и вышвырнуть в подъезд. Но он вспомнил бледное лицо Кати утром. Вспомнил её просьбу: «Только без скандалов, Андрей. Я не выдержу».
Он молча развернулся, взял с полки чистое полотенце и пошёл в ванную.
Внутри было влажно и душно, как в тропиках. Зеркало запотело. На полу валялись пустые тюбики. На бортике ванной стояла открытая банка с Катиным скрабом. В ней плавала вода, превращая драгоценную субстанцию в грязную жижу.
Андрей закрыл за собой дверь на щеколду. Включил воду, чтобы никто не слышал. И, упершись лбом в холодную плитку, беззвучно, страшно выругался.
Он не стал мыться. Он просто стоял под душем, в одежде, и смотрел, как вода смывает с него остатки терпения. Сегодня он промолчал. Но он знал точно: это было в последний раз.
***
Андрей вернулся домой раньше обычного — отпросился с обеда. Сердце было не на месте. Утром Катя не ответила на звонок, а телефон матери был «вне зоны».
В подъезде пахло корвалолом и бедой.
Он взлетел на третий этаж, не дожидаясь лифта. Дверь в квартиру была распахнута настежь. На пороге стояли грязные носилки, а в коридоре топтались двое врачей скорой в синих робах.
— Где документы? Полису нужен оригинал! — гаркнул один из них в глубину квартиры.
Андрей растолкал медиков и ворвался в гостиную.
Катя лежала на том самом диване, где последние дни спал он. Она была серая, цвета мокрого асфальта. Глаза закрыты, губы искусаны в кровь. К её руке тянулась прозрачная трубка капельницы.
Рядом, на стуле, сидела Галина Петровна. Она прижимала к груди полотенце и что-то бормотала. Света стояла у окна, нервно теребя штору. Артёмка притих в углу, испуганно глядя на врачей.
— Что случилось? — голос Андрея прозвучал чужим, хриплым басом. — Что вы с ней сделали?
Врач, пожилой мужчина с уставшим лицом, обернулся.
— Вы муж? Поздравляю. Ещё полчаса — и были бы вдовцом. У вашей жены расхождение швов и внутреннее кровотечение. Кто додумался поднимать пациента с постели на пятый день после спондилодеза?
Андрей перевёл взгляд на мать. Галина Петровна встрепенулась, лицо у неё пошло красными пятнами.
— Да я же как лучше хотела! — запричитала она, вскакивая. — Она залеживаться стала! Мышцы же атрофируются! Я читала в календаре, что движение — это жизнь! Я ей говорю: «Катенька, вставай, до туалета дойдём», а она упёрлась, ленивая! Ну я её и подхватила под локотки…
— Вы её потащили? — тихо спросил Андрей.
— Я помогла! — взвизгнула мать. — Она сама ноги поджала, специально, чтобы упасть! Артистка! Врач вон тоже говорит — кровотечение. Откуда оно, если я её только чуть-чуть…
— Женщина, уймитесь, — рявкнул врач, проверяя пульс у Кати. — Мы её забираем. Нужна срочная операция. Муж, едете?
— Да, — кивнул Андрей.
Он подошёл к носилкам. Катя приоткрыла глаза. В них было столько боли и животного страха, что Андрея зашатало.
— Не оставляй меня… — одними губами прошептала она. — Не пускай их…
— Тише, тише, — он сжал её холодную ладонь. — Я с тобой.
Врачи начали грузить носилки. Галина Петровна кинулась следом, хватая Андрея за рукав.
— Андрюша, ты куда? А мы? Мы же голодные, обед не готов! И Светке в магазин надо! Ты денег оставь хоть!
Андрей остановился. Он медленно отцепил пальцы матери от своей рубашки. Посмотрел на неё — на этот знакомый фартук, на испуганное, но всё ещё требовательное лицо.
И вдруг понял, что видит её впервые. Не маму, которая «желает добра». А чужую, глупую и опасную женщину, которая чуть не убила его жену и теперь просит денег на магазин.
— Я сейчас уеду, — сказал он ровно. Внутри у него было пусто и звонко, как в выгоревшем поле. — Ключи от квартиры положите на тумбочку. Чтобы когда я вернулся, духу вашего здесь не было.
— Чего? — Галина Петровна открыла рот. — Ты мать гонишь? Из-за этой… симулянтки?
— Вон, — выдохнул Андрей. — Вон отсюда. Оба.
Он развернулся и побежал вниз по лестнице, вслед за носилками, слыша, как за спиной набирает обороты истеричный вой матери. Но этот звук больше не вызывал у него чувства вины. Только желание вызвать дезинфекторов.
***
Андрей вернулся домой за полночь. В подъезде было темно — кто-то выкрутил лампочку на площадке.
Он вставил ключ в замок. Старый ключ, который ещё подходил. Дверь подалась с привычным скрипом.
Квартира встретила его тишиной. Не той уютной, сонной тишиной, которая бывает, когда дома все спят, а пустой, гулкой, как в заброшенном колодце.
В прихожей не было горы сумок. Исчезла детская куртка с вешалки. Но запах остался — смесь «Ландыша», несвежего борща и чужого, кислого пота.
Андрей не разуваясь прошёл на кухню.
На столе царил разгром. Грязные тарелки с остатками засохшего пюре, кружки с недопитым чаем, в котором плавали окурки. Мать никогда не курила, значит, Света постаралась напоследок. На полу валялись осколки его любимой чашки — той, что Катя подарила ему на Новый год.
На холодильнике, прижатый магнитиком-курочкой, белел листок, вырванный из школьной тетради.
Андрей подошёл ближе. Крупные, пляшущие буквы, написанные с сильным нажимом:
«Бог тебе судья, Андрей. Живите как хотите, раз мать вам не нужна. Денег на такси взяли из твоего пальто. Не поминай лихом».
Он снял записку. Скомкал её в плотный бумажный шарик. Медленно, с наслаждением, опустил в мусорное ведро.
Затем достал из кармана телефон. Семнадцать пропущенных от «Мама». Четыре от «Света». И одно сообщение от сестры: «Ты пожалеешь. Мы для вас старались, уроды».
Андрей нажал «Заблокировать». Сначала один контакт, потом второй. Палец не дрогнул.
В кармане джинсов звякнул металл. Он достал новый, ещё в масле, дверной цилиндр, который купил в круглосуточном строительном по дороге из больницы.
Взял отвёртку.
Следующие десять минут в квартире был слышен только скрежет металла и его собственное дыхание. Он выкручивал старую личинку замка с такой яростью, будто выдирал из своей жизни гнилой зуб. Болт поддался не сразу, пришлось навалиться всем весом.
Когда новый механизм встал на место и ключ мягко, в два оборота, щёлкнул, запирая дверь изнутри, Андрей прислонился лбом к холодному металлу двери.
Закрыто. Теперь точно закрыто.
Он прошёл в спальню. Здесь тоже был хаос: сбитые простыни, открытый шкаф, из которого исчезли пару Катиных полотенец (видимо, «моральная компенсация»). Но окно было закрыто.
Андрей сел на край пустой кровати. Провёл рукой по мятому пододеяльнику.
Катя была в реанимации. Врач сказал — состояние стабильное, успели. Позвоночник цел, швы наложат заново. Через месяц она будет дома.
— Мы справимся, Кать, — сказал он в пустоту.
Его голос прозвучал глухо, но твёрдо. В этой квартире больше не пахло жареным луком. Здесь пахло пылью, усталостью и — впервые за неделю — свободой.
Андрей стянул с себя ботинки, которые так и не снял в прихожей, и лёг поверх покрывала, свернувшись калачиком на той половине, где обычно спала жена. Он закрыл глаза и провалился в сон — тяжёлый, без сновидений, но спокойный.
Завтра он вызовет клининг. А сегодня он просто будет спать в своём доме.
