Двести тысяч лежали ровными пачками в старой коробке из-под обуви, словно кто-то специально выстроил из них кирпичную стену между прошлым и будущим. Лена держала коробку на вытянутых руках, как держат чужого младенца — осторожно и с недоумением. — Артём!
Дина нашла завещание случайно — искала в шкафу старые фотографии для поминального альбома. Конверт выпал из-за стопки постельного белья, пожелтевший, с маминым почерком: «Моим девочкам». Руки дрожали, когда она разворачивала хрупкую бумагу. «
Желчный пузырь заболел в среду, ровно через месяц после свадьбы. Анна Петровна стояла у плиты, помешивая борщ, когда боль скрутила её пополам, будто кто-то воткнул раскалённый нож под рёбра и медленно проворачивал. Половник выпал из рук, забрызгав кухонный фартук свекольными каплями. — Серёжа!
Фату Олеся примеряла в третий раз за утро, и каждый раз ей казалось, что в зеркале отражается не она, а какая-то чужая женщина — слишком бледная, слишком серьёзная для невесты. — Оль, ну хватит уже вертеться, — Марина поправила дочери локон, выбившийся из причёски.
Надя проснулась от грохота. За окном спальни кто-то двигал садовую мебель, а из кухни доносился запах жареной картошки. Часы показывали половину седьмого утра субботы. — Артём, — она потрясла мужа за плечо.
Анна стояла у окна в трусах и майке, когда Лидия Аркадьевна вошла в кухню. Свекровь замерла на пороге, словно врезалась в невидимую стену. Секунду они смотрели друг на друга — невестка спокойно, свекровь с выпученными глазами — а потом началось. — Ты что, с ума сошла?
Татьяна Петровна впервые за четыре года не узнала собственные руки. Они не дрожали. Даже когда она набирала номер сына, даже когда слышала в трубке знакомое до боли дыхание — того, кто тридцать лет засыпал рядом. — Мам, папа хочет с тобой поговорить. Она могла бы сказать «
