В палате стояла тишина, нарушаемая лишь мерным гудением ламп в коридоре да тихим посапыванием соседки. Вера лежала на койке, свернувшись калачиком, насколько позволяло состояние после больницы, и смотрела в экран телефона.
Кофемашина издала последний, натужный механический вздох, щелкнула реле и выплюнула в керамическую чашку струю густой, почти черной жидкости. Катя смотрела на поднимающуюся пенку, стараясь сосредоточиться на этом простом физическом процессе.
Глава 5. Мера терпения Тишина в Мшистых Пожнях была не такой, как в городе. Там, за бетонными стенами, она казалась пустой, а здесь — налитой, тяжелой, точно старый чугун. Марина проснулась раньше срока, когда в окна еще бился серый, предрассветный морок.
Декабрь в этом году выдался капризным, словно стареющая примадонна: то рыдал ледяными дождями, превращая город в серую акварель, то вдруг сковывал лужи хрустким зеркалом и рассыпал по веткам сахарную пудру инея.
В квартире Елены и Вадима царила геометрия. Это был мир прямых линий, белых поверхностей и хромированного блеска. Здесь даже солнечные лучи, падающие сквозь огромные окна, казались не природным явлением, а частью сложной световой инсталляции.
— Леночка, ну сколько можно ютиться в этой коробке из-под обуви? — Тамара Павловна театрально обвела рукой крошечную кухню съемной однушки. — Дышать же нечем. А у меня — хоромы. Три комнаты! Потолки — во!
— Значит, план такой, — ее голос звенел бодростью, от которой у Антона сводило скулы. — В субботу подъем в семь. Едем на лыжную базу. Потом — выставка. Вечером — Петровы. А в воскресенье… Антон сидел за столом, гипнотизируя узор на кружке.
