Кофемашина издала последний, натужный механический вздох, щелкнула реле и выплюнула в керамическую чашку струю густой, почти черной жидкости. Катя смотрела на поднимающуюся пенку, стараясь сосредоточиться на этом простом физическом процессе. Лопались крошечные пузырьки воздуха. Один, второй, третий. Стенки чашки нагревались, передавая тепло подушечкам пальцев. Это была единственная предсказуемая, понятная вещь в ее сегодняшнем утре.
За спиной, нарушая геометрию ее идеально выверенной, стерильно-белой кухни, происходил хаос.
— Катерина, у тебя в холодильнике мышь повесилась, — голос Тамары Павловны, ее матери, звучал глухо и требовательно, заполняя собой все пространство от пола до высокого потолка. — Даже масло какое-то ненормальное, каменное, с кристаллами соли. Виталику такое нельзя, ты же знаешь, у него желудок слабый, ему диета нужна.
Катя медленно, стараясь не делать резких движений, подняла чашку. Керамика обжигала кожу, и это ощущение помогало удерживать связь с реальностью, не позволяя сорваться на крик. Она повернулась.
Ее брат, Виталик, тридцатипятилетний мужчина с рыхлым, одутловатым лицом и вечно бегающими водянистыми глазами, сидел за ее барной стойкой. Он навалился грудью на холодный камень столешницы, сминая рукава растянутого свитера. Вокруг его тарелки, на идеальной черной поверхности, уже лежал веер белых хлебных крошек. Виталик методично, с влажным причмокиванием, жевал бутерброд с тем самым «ненормальным» маслом и куском дорогой ветчины, которую Катя покупала для редких гостей. Крошка упала с его губы и приземлилась на пол, на глянцевую плитку.
— Виталик ест то, что есть, — ровно произнесла Катя, делая маленький глоток. Жидкость обожгла язык горечью. Сахар она не добавляла. — Или не ест ничего. Супермаркет прямо в доме, на первом этаже. Карта у него своя имеется, пин-код он помнит.
— Огрызаешься, — Тамара Павловна тяжело, с кряхтением, опустилась на высокий барный стул. Дизайнерская мебель жалобно скрипнула, принимая вес ее грузного тела. Мать поправила полу шерстяной кофты. — Мать после реанимации, едва ноги переставляет, брат в стрессе, лица на нем нет, а она — «супермаркет на первом этаже». Черствая ты, Катька. Всю жизнь такой была. Сухарь, а не девка.
Мать картинно прижала ладонь к груди, туда, где под слоями одежды билось ее сердце. Катя знала этот жест наизусть, как заученную гамму. Он появлялся каждый раз, когда логические аргументы заканчивались, а желание прогнуть ситуацию под себя оставалось.
— Мама, ты выписалась три недели назад, — напомнила Катя, опираясь поясницей о гладкую панель кухонного гарнитура. Холод дерева холодил спину через тонкую ткань домашней футболки. — Врачи сказали, что кризис миновал. Тебе нужно просто пить таблетки по часам и гулять в парке.
— Врачи! — фыркнула Тамара Павловна, закатывая глаза к потолку, словно ища там поддержки. — Что они понимают, твои врачи? Им лишь бы койко-место освободить, чтобы статистику не портить. А мне уход нужен. Покой. Тишина. А какой у меня может быть покой, когда у нас… когда такие обстоятельства?
Она выразительно, с намеком посмотрела на Виталика. Тот перестал жевать, с трудом проглотил непережеванный кусок и уставился в свою пустую тарелку, водя пальцем по золотистому ободку, словно там был написан ответ на все вопросы мироздания.
— Обстоятельства, — повторила Катя, пробуя слово на вкус. Оно было вязким и неприятным. — Ты имеешь в виду то, что Виталик проиграл вашу двушку в онлайн-казино? Или то, что ты подписала генеральную доверенность и дарственную на него, даже не поставив меня в известность?
В кухне повисла плотная, ватная тишина. Только гудел компрессор встроенного холодильника, да слышалось тяжелое, со свистом, сопение брата.
— Не проиграл, а неудачно инвестировал, — буркнул Виталик, не поднимая головы. Его палец продолжал скрести по тарелке: вжик, вжик. — Это был стартап. Криптовалютная биржа. Меня просто кинули партнеры.
— Конечно, кинули, — мгновенно подхватила мать, подаваясь вперед всем корпусом. — Мальчик хотел как лучше! Хотел заработать, чтобы матери достойную старость обеспечить! Не то что некоторые, сидят на своих миллионах, как куркули на мешках, и родной матери копейки ломаной не дадут.
Катя с громким стуком поставила чашку на столешницу. Звук удара керамики о камень прозвучал как выстрел. Виталик вздрогнул и вжал голову в плечи.
— Я оплатила твою операцию, мама, — тихо, чеканя каждое слово, проговорила Катя. — Я оплатила твою платную палату с телевизором. Я купила тебе лекарства на полгода вперед. Это называется «не дадут копейки»?
— Ты мне в лицо этими деньгами не тычь! — взвизгнула Тамара Павловна. Ее лицо пошло некрасивыми багровыми пятнами. — Это твой святой дочерний долг! Я тебя родила, я тебя вырастила! Ночей не спала, куска не доедала! А ты теперь мать попрекаешь?
— Я не попрекаю. Я озвучиваю факты.
— Факты… — мать зашарила руками по столу, нашла свою объемную, потертую сумку, стоящую прямо рядом с хлебницей. Катя поморщилась: сумка до этого стояла на полу в грязном подъезде. Тамара Павловна достала серый носовой платок и промокнула абсолютно сухие глаза. — Факт в том, что нам с Виталиком идти некуда. Приставы дали срок выселения до понедельника. Замки менять придут.
— И? — Катя скрестила руки на груди, закрываясь от них.
— Что «и»? — мать уставилась на нее с искренним, незамутненным непониманием. — У тебя трешка. Сто квадратных метров. Ты одна живешь, если не считать того, приходящего… Живешь, как барыня. Мы переедем к тебе. Виталик займет гостевую, я — в кабинете лягу.
Это прозвучало не как вопрос или просьба. Это было утверждение. План, который они, очевидно, обсудили на своей кухне и утвердили без нее.
Катя посмотрела на брата. Виталик уже оправился от испуга и теперь с профессиональным интересом разглядывал кофемашину, щурясь и, видимо, прикидывая, за сколько ее можно сдать в ломбард за углом.
— Нет, — сказала Катя.
Тамара Павловна замерла с открытым ртом.
— Что «нет»?
— Нет, вы не переедете ко мне. Ни в гостевую, ни в кабинет.
— Ты… ты выгонишь мать на теплотрассу? — голос Тамары Павловны задрожал, набирая высоту для ультразвуковой истерики. — Родную мать? Инвалида? И брата, который сейчас в такой жизненной яме?
— Виталик — взрослый, дееспособный мужчина, — отчеканила Катя. — У него есть две руки, две ноги и голова. Он может снять квартиру. Или комнату. И пойти работать. Руками.
— Работать! — всплеснула руками мать, чуть не смахнув чашку со стола. — Кем? Грузчиком? С его-то давлением? Он технолог пищевого производства! Ему нужна должность!
— У него нет должности, мама. У него есть долги и отсутствие крыши над головой.
— Это все временно! — мать ударила ладонью по столу. Крошки подпрыгнули. — Ты обязана нам помочь! Мы семья! Кровь не водица!
— Семья? — Катя почувствовала, как внутри, где-то в солнечном сплетении, начинает разжиматься пружина, которую она сдерживала годами. — А где была эта семья, когда мне было восемнадцать, и ты выставила меня из дома с одним рюкзаком, потому что Виталику нужна была отдельная комната для «устройства личной жизни»? Где была семья, когда я училась на вечернем и мыла полы в подъездах, чтобы оплатить койко-место? Ты тогда сказала: «Катька — лошадь здоровая, вывезет». А Виталику нужен был старт.
— Не вороши старое белье! — отмахнулась Тамара Павловна. — Кто старое помянет… Я тогда о тебе заботилась! Характер твой ковала! И посмотри, кем ты стала! Начальник! Все благодаря моей строгости! Если бы я тебя тогда не выпихнула, сидела бы сейчас у меня на шее. Ты мне в ноги поклониться должна!
Катя посмотрела на мать. В ее глазах не было ни грамма вины. Только железобетонная уверенность в своем праве на ресурсы дочери.
— Спасибо, мама, — сказала Катя. — Ты права. Я стала сильной. И именно поэтому вы здесь жить не будете.
— Да ты… да ты дрянь неблагодарная! — Тамара Павловна вскочила со стула. Мебель с грохотом отъехала назад по плитке. — Людям расскажу, какая ты! Что мать родную в бомжи записала! Совести у тебя нет! Я болею! У меня может быть приступ прямо здесь! Если я умру на твоем пороге, это будет твой крест!
— Не будет, — Катя подошла к столешнице, взяла влажную тряпку и резким движением смахнула крошки, которые оставил Виталик, в раковину. — Я сниму вам квартиру. Однокомнатную. В спальном районе, ближе к кольцевой. Оплачу аренду на два месяца. Дальше — сами.
— Однушку? — Виталик впервые подал голос. Он скривился, словно съел лимон. — Кать, ты чего? Нам с мамой в одной комнате ютиться? Я храплю, она кашляет. Нам двушка нужна минимум. И район получше, мне до центра ездить на собеседования надо, я не накатаюсь.
— На метро доедешь, — Катя бросила тряпку в мойку. Шлеп. — Это мое последнее предложение. Ключи будут у риелтора завтра в двенадцать. Адрес скину сообщением. А сейчас — уходите. Мне пора собираться.
— Мы не уйдем! — заявила Тамара Павловна, усаживаясь обратно и скрещивая руки на груди замком. — Я с места не сдвинусь! Вызывай наряд, если хочешь! Пусть протокол составляют, как дочь мать выгоняет!
Катя посмотрела на настенные часы. Стрелка неумолимо ползла к девяти.
— Хорошо, — сказала она спокойно, доставая смартфон из кармана домашних брюк. Экран засветился холодным светом. — Полицию так полицию. Но сначала я позвоню в опеку. Виталик, ты ведь забыл, что у тебя есть дочь от первого брака? Приставы тебя ищут полгода. Думаю, им будет очень интересно узнать твой новый фактический адрес, даже если ты здесь просто гость.
Виталик побледнел. Его рыхлое лицо стало похожим на сырое, непропеченное тесто. Он дернулся, задев коленом барную стойку.
— Мам, — сипло сказал он. — Пошли.
— Что? — Тамара Павловна растерянно посмотрела на сына, теряя боевой запал. — Куда пошли? Мы же…
— Пошли, говорю! — Виталик встал, едва не опрокинув стул. Он суетливо застегивал куртку. — Ты, Катька… ты еще приползешь. Жизнь — она длинная, всякое бывает.
— Я знаю, — кивнула Катя. — Дверь захлопните плотнее.
Она стояла и смотрела, как они собираются в прихожей. Мать что-то бормотала под нос, надевая сапоги, Виталик суетливо запихивал в карманы горсть конфет из вазочки на тумбочке. Шорох фантиков казался оглушительным.
Входная дверь хлопнула, отрезая ее от шума, претензий и запаха чужой одежды. Щелкнул замок.
Катя выдохнула, чувствуя, как расслабляются плечи. Она вернулась на кухню. Взяла остывший, нетронутый кофе и вылила его в раковину. Темная жидкость исчезла в сливе. Катя открыла шкафчик, достала банку с зернами. Шум кофемолки, перемалывающей зерна в пыль, был лучшим звуком на свете. Она нажала кнопку. Машина загудела, и в чистую чашку полился свежий, горячий напиток. Катя взяла чашку обеими руками, чувствуя, как тепло проникает в ладони, и сделала первый глоток.
***
Риелтор, суетливая женщина с папкой под мышкой, исчезла пять минут назад, оставив на тумбочке связку ключей и копию договора аренды. Катя стояла посреди узкого, вытянутого коридора съемной «однушки», стараясь не прислоняться к стенам. Обои здесь были старые, бумажные, местами отошедшие от бетона желтоватыми пузырями, и при малейшем сквозняке они тихо, сухо шуршали, словно перешептываясь о чем-то неприятном.
Квартира находилась на первом этаже панельной пятиэтажки. Окна выходили прямо на козырек подъезда, и звук хлопающей железной двери раздавался в комнате с такой четкостью, будто били молотком прямо по перепонкам. Бам. Дрожат стекла в рамах. Бам. Вибрирует пол.
Тамара Павловна сидела на единственном в комнате диване — продавленном, обитом грубой, ворсистой тканью горчичного цвета, которая местами вытерлась до проплешин. Она еще не сняла пальто, только расстегнула верхнюю пуговицу, всем своим видом демонстрируя, что она здесь временно, случайно, как пассажир на вокзале, и сейчас за ней приедет лимузин, чтобы увезти в настоящую, достойную жизнь.
— Это склеп, — произнесла она, брезгливо обводя взглядом комнату. Взгляд уперся в старый полированный сервант, за мутным стеклом которого сиротливо стояли две граненые стопки. — Катерина, ты поселила родную мать в бетонный склеп. Здесь дышать нечем. Потолок давит на голову. Я чувствую, как стены сдвигаются.
Виталик ходил по комнате, заглядывая во все углы. Его шаги были тяжелыми, шаркающими. Катя посмотрела на брата и отметила, что он не мыл голову уже дня три: волосы сальными прядями прилипли ко лбу, а на вороте темного свитера отчетливо белела перхоть. Манжеты его джинсов были заляпаны грязью.
— Инет тут есть? — бросил он, дергая за обрывок витой пары, торчащий из стены над плинтусом. Провод был грубо срезан, из изоляции торчали разноцветные жилы. — Кать, ты чего? Как я работу искать буду без сети? Мне нужен высокоскоростной, для… для онлайн-конференций.
Катя прошла на кухню и поставила на шаткий стол, покрытый клеенкой с порезами от ножа, два плотных пакета с продуктами. Пластик громко, натужно зашуршал. Она начала медленно доставала содержимое: пачка гречки, макароны, бутылка растительного масла, чай в пакетиках, сахар, батон, картонная упаковка яиц. Каждая вещь стукалась о столешницу с характерным звуком: тук, шлеп, дзынь.
— Интернет проведешь сам, — ответила она, не оборачиваясь и выставляя банку тушенки. — Провайдеров в доме три, рекламные листовки лежат в почтовом ящике внизу. Договор оформишь на себя.
— На какие шиши? — Виталик остановился в дверном проеме кухни. Он заполнил собой почти весь проход, опираясь рукой о косяк. На рукаве его свитера Катя заметила застарелое жирное пятно. — Ты же знаешь, у меня сейчас временные трудности с ликвидностью.
— Первая оплата интернета входит в подъемные, которые я вам оставила, — Катя указала глазами на белый конверт, лежащий в прихожей рядом с ключами.
Виталик тут же метнулся к тумбочке. Бумага хищно хрустнула в его пальцах. Он заглянул внутрь, послюнявил палец, пересчитал купюры, и его лицо вытянулось.
— Кать, ты смеешься? Тут десять тысяч. Это что? Это на семечки?
— Это на еду и проезд на две недели, — спокойно пояснила Катя. Она закончила выкладывать продукты, скомкала пустые пакеты и теперь протирала руки влажной антибактериальной салфеткой. — Квартира оплачена. Коммуналку за первый месяц я внесла авансом. Продукты я купила. Десять тысяч — это более чем достаточно, чтобы не умереть с голоду, пока ты не получишь первую зарплату. Или аванс.
— Зарплату… — Виталик фыркнул и небрежно сунул конверт в задний карман джинсов. — Пока я найду достойное место, пройдет месяц, а то и два. Мне нужно выглядеть презентабельно. Мне нужен костюм, стрижка. Ты видела мои ботинки? Они каши просят, подошва отходит! Как я пойду на собеседование к серьезным людям в рванье?
Тамара Павловна, услышав про деньги, наконец-то подала голос с дивана. Она тяжело поднялась, опираясь рукой о спинку, диван жалобно скрипнул старыми пружинами. Она вошла в кухню, подошла к столу и брезгливо, двумя пальцами с безупречным маникюром, приподняла пачку дешевого чая.
— «Принцесса Нури»? — прочитала она, и в ее голосе звенело оскорбленное достоинство королевы в изгнании. — Катя, ты прекрасно знаешь, что я пью только крупнолистовой с бергамотом. У меня от этой пыли в пакетиках изжога. Ты специально это делаешь? Хочешь меня добить?
Она бросила пачку обратно на стол. Коробочка отскочила от пачки макарон и упала на пол, на линолеум.
— Мама, это чай, — сказала Катя, глядя матери прямо в переносицу. — Если тебе нужен бергамот, Виталик сходит в магазин «Пятерочка» за углом и купит. Деньги у него в кармане.
— У меня нет денег на ее бергамоты! — взвился Виталик. — Мне на проездной надо! И на связь!
— Вот и договоритесь, — Катя взяла свою сумку и застегнула молнию. Звук вышел резким, финальным: вжик. — Расставьте приоритеты. Бергамот или интернет. Костюм или еда. Вы взрослые люди.
— Ты жестокая, — прошипела Тамара Павловна. Она вдруг покачнулась, схватилась рукой за край стола. Костяшки ее пальцев побелели, вены вздулись. Она начала дышать часто и поверхностно, со свистом втягивая воздух ртом. — Ох… сердце… Катя, мне плохо. Воды…
Этот спектакль Катя видела сотни раз. Обычно за ним следовал судорожный поиск таблеток, вызов скорой, беготня, извинения и, как финал, выполнение всех требований «умирающей».
Катя замерла. Её рука в кармане куртки нащупала ключи от машины. Она сжала их в кулак так сильно, что металлические грани больно впились в ладонь. Эта боль отрезвляла. Она подошла к раковине. Кран был старый, с ржавым налетом у основания. Она открыла воду, набрала в чистую кружку, которую привезла с собой. Вода была ледяной, стенки кружки мгновенно запотели.
— Пей, — она протянула кружку матери.
Тамара Павловна сделала несколько мелких глотков, стуча зубами о край посуды.
— Мне нужно лечь, — простонала она, возвращая кружку. — В нормальную кровать. С ортопедическим матрасом. Эта развалюха, — она кивнула в сторону комнаты, — меня убьет. У меня спина… грыжи… Катя, забери нас отсюда. Пожалуйста. Я не выживу здесь. Здесь аура плохая.
Она посмотрела на дочь снизу вверх. В этот момент она действительно выглядела жалкой старой женщиной.
— Мама, — твердо сказала Катя, разжимая кулак в кармане. — Диван вполне сносный. Я проверяла, пружины не торчат. Если тебе нужен матрас, Виталик может заработать и купить тебе топпер.
— Виталик! Виталик! — закричала мать, мгновенно забыв про сердце и одышку. Голос ее окреп и зазвенел, отражаясь от кафеля. — Что ты заладила?! Виталик в беде! Ты должна ему помочь встать на ноги, а не топить! Дай ему денег! Дай ему хотя бы пятьдесят тысяч на первое время! У тебя же есть! Я знаю, ты премию получила квартальную!
Катя отступила на шаг назад, к выходу из кухни.
— Откуда ты знаешь про премию?
— Мир не без добрых людей, — зло усмехнулась Тамара Павловна. Лицо ее порозовело, дыхание стало ровным. — Тетка Люба звонила, хвасталась, что ее Ленка с тобой работает, и им всем выплатили. Ты богатая, Катька. А родне жалеешь. Жадность — это смертный грех.
— Тетя Люба ошиблась, — соврала Катя, глядя в покрасневшее лицо матери. — У меня ипотека и кредит за машину. Свободных денег нет.
— Врешь! — Виталик шагнул к ней, нависая. — Кать, не гони. Дай полтос. Я с первой прибыли отдам. Зуб даю. Мне тема одна подвернулась, верняк, нужно только вложиться на старте.
Катя посмотрела на брата. В его водянистых глазах горел тот самый лихорадочный, азартный огонек, который уже стоил им двухкомнатной квартиры.
— Никаких денег, Виталик, — сказала она очень тихо. — Ни копейки сверх того, что в конверте. И если я узнаю, что ты влез в новые долги или опять играешь… я аннулирую договор аренды. И вы окажетесь на улице. Оба.
— Ты не посмеешь, — прошептал Виталик, но в его голосе не было уверенности. Он отступил назад, задев плечом косяк.
— Посмею.
Катя развернулась и быстро пошла к входной двери. Подошвы ее ботинок гулко стучали по старому линолеуму коридора. Ей хотелось бежать, но она заставляла себя идти размеренно.
— Неблагодарная! — неслось ей в спину. Голос матери набирал обороты, переходя на визг. — Я тебя растила! Я ночей не спала! Чтоб тебе пусто было в твоих хоромах! Чтоб тебя так же твои дети бросили в старости!
Катя нажала на ручку тяжелой железной двери. В подъезде было холодно, пахло сыростью и кошками. Где-то наверху плакал ребенок.
— Ключи у вас, — сказала она, не оборачиваясь в темный провал квартиры. — Запасной комплект у меня. Я приеду проверить квартиру через неделю. Если будет грязно или что-то сломано — вычту из следующего транша за аренду.
Она вышла и с силой потянула на себя дверь. Замок щелкнул, отсекая крики.
Катя быстро сбежала по бетонным ступеням крыльца. На улице моросил мелкий, противный осенний дождь. Она дошла до своей машины, припаркованной у бордюра, села за руль и тут же заблокировала двери кнопкой на подлокотнике. Щелк. Только сейчас она почувствовала, как мелко дрожат колени.
Она посмотрела на окна первого этажа. В одном из них дернулась занавеска — серая, пыльная тряпка, оставшаяся от прежних жильцов. За стеклом мелькнул силуэт Виталика.
Телефон в сумке пискнул. Сообщение.
Катя достала смартфон. Номер матери.
«У меня давление 180. Если не переведешь денег на лекарства, я умру, и это будет на твоей совести. Скинь 5000 на карту Виталика. Срочно».
Катя смотрела на экран. Свет от дисплея был холодным и резким. Палец на секунду завис над клавиатурой. Пять тысяч. Это не много. Это проще, чем думать, что мать действительно может…
Она глубоко вздохнула, вспоминая слова врача в больнице: «У вашей мамы сердце космонавта, все ее приступы — чистая психосоматика и истерия».
Катя нажала боковую кнопку, гася экран. Бросила телефон на пассажирское сиденье. Повернула ключ зажигания. Двигатель заурчал ровно и надежно, вибрация передалась на руль. Она включила дворники, смахивая капли дождя, и медленно выехала со двора, не оглядываясь.
***
Два месяца пролетели как один затяжной, серый день, стершийся в памяти до череды звонков и банковских уведомлений. Календарь в телефоне Кати показывал пятнадцатое декабря. День «Х». Срок оплаченной аренды истекал ровно в двенадцать ноль-ноль.
Катя припарковала машину в том же дворе, стараясь не заезжать колесом в глубокую лужу, подернутую тонкой, мутной корочкой льда. Лед хрустнул под шипованной резиной — звук вышел сухим, ломким, похожим на хруст ломающейся кости. На улице было промозгло. Низкое свинцовое небо нависало над панельными пятиэтажками, словно грязная вата, готовая упасть на крыши.
Она заглушила двигатель, но выходить не спешила. Сидела, сжимая руль кожаными перчатками, и слушала, как остывает мотор, издавая редкие, ритмичные металлические щелчки: цок… цок… цок. В бардачке лежал плотный белый конверт. Не с деньгами. В этот раз там было кое-что другое.
Катя посмотрела на окна первого этажа. Шторы были задернуты плотно, без единой щели, словно обитатели квартиры готовились к глухой обороне или спали, игнорируя время.
Она вышла из машины. Ветер тут же ударил в лицо, забираясь под воротник. Катя направилась к подъезду. Тяжелая железная дверь поддалась с трудом, петли противно, на высокой ноте заскрежетали. В подъезде было темно, лампочка на первом этаже была выкручена, под ногами хрустел песок. Катя на ощупь нашла замочную скважину, провела пальцем по холодному металлу накладки, вставила свой ключ. Повернула. Два оборота. Дверь открылась.
В лицо ударила волна плотного, перегретого воздуха. В квартире было душно, батареи жарили на полную мощность, а форточки были закрыты. Катя почувствовала, как на лбу моментально выступает испарина. Она щелкнула выключателем.
В прихожей царил хаос. На полу валялись ботинки Виталика, покрытые коркой засохшей серой грязи — он даже не удосужился их обтереть. Рядом громоздились огромные клетчатые сумки-челноки, набитые вещами так туго, что молнии расходились, обнажая содержимое: рукав свитера, край полотенца.
— Явилась, — голос Тамары Павловны донесся из комнаты. Он звучал глухо, как из-под подушки.
Катя прошла внутрь, не разуваясь. Подошвы её сапог оставляли мокрые следы на пыльном линолеуме.
Мать сидела на том же продавленном диване, в той же позе, что и два месяца назад. На ней был теплый махровый халат, поверх которого она накинула пуховый платок. На столике перед диваном стояла чашка с темным налетом внутри, в которой плавал размокший окурок, и лежала вскрытая пачка таблеток.
Виталик сидел на полу, прислонившись спиной к горячей секции батареи. В руках он держал смартфон — новый, в глянцевом корпусе, с большим безрамочным экраном. Он быстро, нервно водил большими пальцами по стеклу, не поднимая глаз. Из динамика доносились звуки выстрелов и взрывов.
— Вещи собраны? — спросила Катя, останавливаясь посреди комнаты.
— Собраны, — буркнул Виталик, не отрываясь от игры. — Только куда их везти, ты так и не сказала. Адрес скинь, я такси вызову. У меня приложение есть, там бонусы накопились.
Тамара Павловна тяжело вздохнула, поправила платок на плечах, словно ей было холодно в этой духоте.
— Катя, ты видишь, в каком я состоянии? У меня вчера был криз. Скорая приезжала, магнезию кололи. Врач сказал — полный физический и эмоциональный покой. А ты нас гонишь на мороз.
— Срок аренды истек, — Катя посмотрела на наручные часы. Секундная стрелка бежала по кругу. — Хозяйка квартиры придет через двадцать минут принимать ключи и проверять счетчики.
— Мы знаем, — кивнула мать. — Поэтому и сидим на чемоданах. Мы готовы ехать к тебе. Я даже согласна на кабинет, раз уж ты так уперлась с гостевой. Виталик поспит на надувном матрасе в гостиной, он неприхотливый, ему главное, чтобы розетка была рядом.
Катя перевела взгляд на брата.
— Виталик, откуда телефон?
Брат дернулся, заблокировал экран — звук выстрелов оборвался. Он спрятал гаджет в карман спортивных штанов, прикрыв его ладонью.
— Подарили, — огрызнулся он. — Друг подогнал. Старый, ему не нужен.
— Новый, — поправила Катя. — Я вижу модель. Стоит тысяч сорок, не меньше. Это те деньги, которые я дала вам на еду в начале месяца? Или ты взял микрозайм под бешеные проценты?
— Не твое дело! — взвился Виталик, вскакивая на ноги. Он был в одних носках, на большом пальце зияла дырка. — Я, может, заработал! Я фрилансером работаю! Тестировщиком мобильных приложений!
— Покажи договор, — спокойно попросила Катя, протянув руку. — Или банковскую выписку о поступлении зарплаты.
Виталик покраснел, его рыхлое лицо пошло красными пятнами. Он отвернулся к окну, теребя край грязной занавески.
— Отстань от мальчика! — вступилась Тамара Павловна, повышая голос. — Он крутится, как может! Ты лучше скажи, когда грузчики приедут? Мы не можем эти баулы сами тащить, у меня грыжа межпозвоночная, мне больше килограмма поднимать нельзя.
Катя расстегнула сумку. Молния тихо вжикнула. Она достала белый конверт и положила его на стол, рядом с грязной чашкой. Белизна бумаги резко контрастировала с липкой поверхностью стола.
— Грузчиков не будет, — сказала она. — И переезда ко мне не будет.
— Что? — Тамара Павловна подалась вперед, диван жалобно скрипнул пружинами. — Ты опять начинаешь? Катя, хватит играть в воспитательницу! Мы твоя семья! Нам некуда идти, на улице декабрь!
— Есть куда, — Катя постучала указательным пальцем по конверту. — Здесь два билета на поезд. Плацкарт. Нижнее и верхнее место. Отправление сегодня в 16:30. До нашего родного города.
В комнате повисла звенящая тишина. Слышно было только, как гудит ветер в оконной раме и как тяжело, с присвистом, дышит мать.
— Ты… ты нас высылаешь? — прошептала Тамара Павловна, глядя на конверт как на змею. — Как преступников? По этапу? В ту дыру? В ту развалюху, где мы жили до продажи квартиры?
— Квартиры там больше нет, мама, — напомнила Катя. — Виталик ее продал. Но там живет тетя Люба. Я созвонилась с ней вчера. Она готова пустить вас в летнюю кухню. Там есть печка, газ в баллонах и свет. Я оплатила ей машину дров на зиму и перевела денег на мешок картошки.
— В летнюю кухню? — Виталик развернулся от окна. Его глаза округлились. — К тетке Любе? Да она же сумасшедшая! Она заставляет огород копать и кур кормить! Там интернета проводного нет! Туалет на улице, в будке! Катька, ты гонишь!
— Это все, что я могу вам предложить, — Катя говорила ровно, без эмоций, словно диктовала список покупок. — Денег на аренду здесь я больше не дам. Жить у меня вы не будете. Работу ты, Виталик, за два месяца не нашел. Деньги, которые я дала, ты потратил на игрушку.
— Это инструмент! — заорал Виталик, выхватывая телефон из кармана и тряся им в воздухе. — Для работы! Я тестировщик!
— Тогда работай, — кивнула Катя. — В летней кухне у тети Любы. Там тихо, никто не мешает. Мобильный интернет там ловит, если на крышу залезть.
Тамара Павловна вдруг начала медленно сползать с дивана на пол. Она делала это театрально, закатывая глаза так, что видны были только белки.
— Умираю… — простонала она, хватаясь за левую сторону груди. — Сердце… Катя, ты убийца… Ты убиваешь мать… Воды…
Катя стояла неподвижно. Она смотрела на мать, лежащую на ковре, и внутри у нее было пусто. Раньше она бы уже бросилась на кухню, искала бы телефон, плакала, умоляла потерпеть. Сейчас она видела только плохую актерскую игру: цвет лица матери был нормальным, губы не посинели, дыхание не сбилось.
— Таблетки на столе, — сказала Катя, кивнув на упаковку. — Телефон у Виталика есть, он может вызвать скорую. Если врачи решат, что нужна госпитализация — тебя увезут в городскую больницу. Если нет — поезд через четыре часа.
— Ты тварь! — вдруг рявкнула «умирающая» мать, мгновенно прекращая сползать и садясь ровно. Лицо ее перекосило от злости, глаза сузились. — Бессердечная, холодная дрянь! Вся в отца! Тот тоже копейку жалел! Чтоб тебе твои деньги поперек горла встали!
— Может и встанут, — согласилась Катя. — Но это будут мои деньги.
В этот момент в дверь позвонили. Звук был резким, длинным, требовательным.
— Это хозяйка, — сказала Катя. — Берите вещи. Такси до вокзала я оплатила, машина будет у подъезда через пять минут. Номер 567.
Виталик подскочил к столу, схватил конверт, разорвал его, вытащил бланки билетов.
— Нижняя полка? — спросил он деловито, проверяя места.
— Одна нижняя, одна верхняя. Сами разберетесь, кто где.
— Ну ты и… — Виталик сплюнул на пол, прямо на потертый линолеум. — Ладно. Уедем. Но ты не думай, что мы это забудем. Земля круглая.
— Я помню, Виталик. Ты это уже говорил.
Тамара Павловна встала с пола, отряхнула халат. Она больше не держалась за сердце. Она застегнула пуговицы, намотала платок потуже, завязав узел на спине.
— Для меня у тебя больше нет дочери, — сказала она, глядя сквозь Катю, в стену. — Знать тебя не хочу. Номера наши забудь.
— Хорошо, — сказала Катя.
Она отошла в сторону, к окну, наблюдая, как они вытаскивают тяжелые сумки в коридор. Виталик пыхтел, матерясь сквозь зубы, сумки цеплялись за косяки. Мать шла следом, гордо подняв голову и неся свою сумочку перед собой как щит.
Когда они вышли на лестничную клетку, Катя не пошла их провожать. Она осталась в пустой квартире. В открытую дверь вошла хозяйка — полная женщина в меховой шапке.
— Съехали? — деловито спросила она, оглядывая помещение и морщась от духоты. — Ничего не сломали?
— Вроде нет, — ответила Катя. — Грязно только. Извините. Я оплачу клининг, вычтите из залога.
— Вычту, конечно, — кивнула хозяйка, проходя в ванную и проверяя краны. Шум воды. — Родственнички у вас, конечно… Соседи жаловались. Шумно было.
— Больше не будет, — сказала Катя. — Они уехали.
Катя вышла из подъезда. Старый желтый седан такси уже отъезжал от бордюра, увозя ее прошлое. Задние фонари мигнули красным и скрылись за поворотом.
Катя подошла к своей машине. Села за руль. В салоне было тихо. Кожа сиденья холодила спину даже через пальто. Она взяла телефон, открыла список контактов. Нашла номера «Мама» и «Виталик». Палец завис над экраном на долю секунды, затем уверенно нажал: «Заблокировать».
Она бросила телефон на пассажирское сиденье. Повернула ключ зажигания. Двигатель отозвался ровной, мощной вибрацией. Катя включила музыку — громкий, ритмичный бит заполнил пространство, заглушая мысли. Она сняла машину с ручника, нажала на газ и плавно выехала со двора, вливаясь в поток машин на главной улице.
