Голос резанул по нервам.
— Мам, ну ты опять расщедрилась! Это же «Прада»! Настоящая!
Настя застыла у витрины с телефонами. Медленно обернулась.
Три девушки у входа в бутик. Одна — повыше, в молочно-белом пальто — вертела в руках сумку, подставляя её под свет софитов. Подружки восхищённо цокали языками.
— Кристи, твоя мама вообще святая! Мне бы полгода пришлось её упрашивать.
— Да ладно вам, — та небрежно махнула рукой. — У мамы сейчас бизнес пошёл в гору, она добрая.
Настя смотрела на неё, и внутри у неё становилось холодно — медленно, тягуче, словно что-то замерзало.
Те же скулы. Тот же разрез глаз. Манера вздёргивать подбородок — один в один.
Она узнала бы эти черты где угодно. Потому что видела их на старых фотографиях. Потому что их носила женщина, которая семнадцать лет назад вышла из кабинета опеки и прошла мимо восьмилетней девочки, не повернув головы.
— Ладно, девочки, я побежала! Маме ещё нужно выбрать букет — у неё завтра день рождения!
День рождения. Точно. Завтра двадцать первое октября.
Тётя Лариса.
Настя стояла неподвижно, пока Кристина не растворилась в толпе. Пальцы сами сжались в кулаки — так сильно, что ногти впились в ладони.
Семнадцать лет. Целая жизнь.
Ей казалось, что она давно всё отпустила. Казалось, что детский дом выжег из неё всё лишнее — обиды, надежды, глупую веру в родную кровь. Но некоторые раны, оказывается, просто покрываются коркой. А стоит её содрать — и под ней всё то же: живое, воспалённое, гноящееся.
***
Женька слушала молча, только крутила в пальцах сигарету — туда-сюда, туда-сюда.
— И чего ты хочешь? — спросила она наконец, когда Настя выдохлась.
— Пока не знаю.
— Врёшь.
Настя отвернулась к окну. За стеклом моросил октябрьский дождь, город внизу расплывался серым акварельным пятном.
— Хочу посмотреть, как она живёт. Понять, ради чего она меня бросила.
— Ну так понятно, ради чего. Ради всего этого, — Женька обвела рукой Настину однокомнатную квартиру. — Только у неё, небось, хата покруче.
— Покруче. Я уже навела справки. Трёхкомнатная в новом ЖК, «Мерседес» прошлогодний, три салона красоты.
— Ни фига себе тётушка поднялась.
— Ага. На мамины деньги стартанула.
Женька присвистнула.
— В смысле?»
Настя забралась на подоконник и обхватила колени руками. За последние две недели она перерыла всё, до чего смогла дотянуться. Соцсети, форумы, старые знакомые, бывшая соседка по маминой квартире — божий одуванчик Зинаида Павловна, которая помнила всех и вся.
— Мама откладывала деньги. На мою учёбу, на квартиру — чтобы было с чего начать, когда я вырасту. Не миллионы, но тысяч триста там точно было. Плюс украшения — бабушкины серёжки, кольцо с изумрудом, золотая цепочка. Лариса приехала через неделю после похорон. Сказала соседям — мол, на поминки, на памятник. Забрала всё. А через два месяца — первый взнос за квартиру.
— Вот тварь, — коротко подытожила Женька.
— Ага.
— И чё, менты?
— Какие менты, Жень. Семнадцать лет прошло. Я тогда ребёнком была, ничего не соображала. А теперь попробуй докажи.
Женька затянулась и выпустила дым в потолок.
— Ну и что ты собираешься делать? Только давай сразу договоримся — без глупостей. Шантаж, угрозы — это не твоё. Ты же умная, Настя. Не лезь в дерьмо, потом не отмоешься.
— Я знаю.
Настя смотрела на дождь и думала.
Денег она не хотела. То есть хотела, конечно, — кто же не хочет? — но дело было не в этом. Она хотела понять. Заглянуть в жизнь женщины, которая бросила её, как ненужный хлам. Увидеть, чем та дышит, чего боится, что любит.
А потом — потом будет видно.
— Слушай, — медленно проговорила она, — у меня же в свидетельстве о рождении фамилия отца. Мать записала меня на него, хоть он и свалил ещё до моего рождения. По документам я Сорокина.
— И?
— И то, что Настя Сорокина — это не Настя Мельникова. Тётя мою рожу семнадцать лет не видела. Я тогда совсем мелкая была, худая, стриженая. Сейчас — совсем другой человек.
Женька прищурилась.
— Ты что задумала?
— Хочу устроиться к ней на работу.
Пауза.
— Ты с ума сошла, — с чувством сказала Женька.
— Может быть.
— Это же… как в кино! Так не бывает!
— Бывает. Узнала, что ей нужен администратор. В один из салонов. Я три года проработала в автосалоне, опыт есть, рекомендации есть. Чем не кандидат?
Женька долго молчала. Потом затушила сигарету и покачала головой.
— Знаешь, Настя, я тебя с десяти лет знаю. Ты упрямая, как танк. Если что-то решила — не отговоришь.
— Не отговорю.
— Тогда хотя бы пообещай, что без криминала. И если что-то пойдёт не так — сразу уйдёшь. Договорились?
Настя улыбнулась.
— Договорились.
***
Собеседование проводила сама Лариса Геннадьевна.
Настя сидела напротив и изучала её — жадно, внимательно, запоминая каждую деталь.
Сорок восемь лет, но выглядит максимум на сорок. Хороший косметолог, дорогие филлеры, ухоженные руки с безупречным маникюром. Пахнет чем-то цветочно-пудровым — наверное, «Шанель» или чем-то из той же ценовой категории.
Глаза усталые. Под тональным кремом — тени. Видно, что плохо спит.
— Значит, Анастасия Сорокина, — Лариса листала резюме. — Три года проработала в автосалоне. Почему ушла?
— Хотела сменить сферу деятельности, — спокойно ответила Настя. — Автобизнес — это хорошо, но мужской коллектив утомляет. Хочется чего-то более… женского.
Лариса слегка приподняла бровь.
— А справитесь? У нас другая специфика. Клиентки капризные, мастера — ещё капризнее.
— Справлюсь. Быстро учусь.
В глазах Ларисы мелькнуло что-то похожее на симпатию. Настя знала этот взгляд. Так смотрят на тех, в ком узнают себя.
— Ладно, — Лариса отложила папку. — Испытательный срок — месяц. Покажете себя — обсудим постоянный контракт.
— Спасибо, Лариса Геннадьевна.
— Можно просто Лариса. Мы тут без формальностей.
Настя кивнула. Улыбнулась — ровно настолько, насколько нужно.
Внутри что-то тихо щёлкнуло, как открывающийся замок. Она внутри. Теперь — наблюдать.
***
Первый месяц Настя работала как проклятая.
Приходила раньше всех, уходила позже всех. Выучила имена мастеров, запомнила привычки постоянных клиенток. Уладила три скандала: один — с истеричной дамой, которая требовала вернуть деньги за «неправильный блонд», другой — с мастером, которая хотела уволиться прямо посреди смены.
Лариса заметила.
— Ты молодец, — сказала она как-то вечером, когда они вдвоём закрывали салон. — Давно искала такого администратора.
— Стараюсь.
— Вижу. Ты мне напоминаешь… — осеклась, махнула рукой. — Неважно. В общем, хорошо работаешь. Будет премия.
Настя поблагодарила, и где-то внутри у неё шевельнулось что-то неприятное. Она понимала, что начинает привыкать. Что ей нравится здесь работать. Что Лариса — не монстр, не злодейка из детских кошмаров, а обычная уставшая женщина, которая пашет по двенадцать часов в сутки и ест на обед салат из контейнера.
Это было неправильно.
Нельзя забывать. Нельзя смягчаться.
Настя напоминала себе об этом каждый вечер. Ложилась в постель, закрывала глаза — и видела тот коридор. Пластиковые стулья. Плакат на стене: «Каждый ребёнок заслуживает семью». Свои сандалии — левый чуть жал — и свои руки, сжимающие плюшевого зайца, которого мама подарила ей на последний день рождения.
И женщина в синем платье, которая прошла мимо неё к выходу. Быстро. Не оглядываясь.
***
Кристина появлялась в салоне пару раз в неделю.
Заходила как к себе домой — хлопала дверью, бросала сумку на стойку регистрации, кричала «Маааам!» на весь холл.
— Это моя дочка, — объяснила Лариса в первый раз. — Избалованная, конечно, но девочка хорошая. Вы подружитесь.
Настя сомневалась.
Кристина была… никакой. Не злой — просто пустой. Двадцать два года, ни профессии, ни цели, ни мозгов, если честно. Училась где-то на маркетолога — больше прогуливала, чем ходила на занятия. Тусовалась с подружками. Тратила мамины деньги.
При этом она искренне верила, что мир ей что-то должен. Что она особенная. Что всё в её жизни будет как по маслу.
Настя смотрела на неё и думала: на её месте могла быть я. Если бы тётя тогда кивнула — «да, заберу» — на её месте могла бы быть я. С «Прадо», маникюром и пустотой в глазах.
Стало бы от этого лучше?
Не знаю.
***
В ноябре Настя впервые увидела Аркадия Петровича.
Чёрный «Лексус» остановился у входа в салон. Из водительской двери вышел мужчина — высокий, седеющий, в дорогом пальто. Он вошёл внутрь и кивнул Насте, словно она была частью интерьера.
— Лариса у себя?
— Да, Аркадий Петрович. Я вас провожу.
Она довела его до кабинета и открыла дверь.
— Аркаша! — Лариса вскочила, и в её голосе зазвенело что-то такое, чего Настя раньше не слышала. Нежность. Просьба. — Я тебя сегодня не ждала.
— Проезжал мимо.
Дверь закрылась.
Настя вернулась на ресепшен и села за компьютер. Руки слегка дрожали — от волнения, от предчувствия.
Она и раньше подозревала, что у Ларисы кто-то есть. Слишком много звонков после семи. Слишком много «срочных встреч». Слишком тщательный вечерний макияж.
Но депутат… Это было интересно.
Вечером она позвонила Женьке.
— Можешь пробить одного человека?
— Смотря кого.
— Аркадия Петровича Губенко. Депутат законодательного собрания.
Женька присвистнула.
— Ни хрена себе у тебя связи.
— Это не связи. Это любовник моей тётки.
Пауза.
— Серьёзно?
— Серьёзнее некуда.
— Ладно. Покопаюсь. Но ты там поосторожнее, Настя. Депутаты — это тебе не хухры-мухры. Совсем другой уровень.
— Знаю.
***
Женька перезвонила через три дня.
— Значит, так. Губенко Аркадий Петрович, пятьдесят три года. Депутат уже второй срок. Женат, двое детей, внук. Жена — Елена Михайловна, в девичестве Скворцова.
— Скворцова?
— Ага. Дочка бывшего мэра. Того, который здесь всем заправлял в девяностые. Папаша помер, но связи остались. Короче, жена у него — не просто жена, а целый политический капитал.
Настя потёрла виски.
— То есть разводиться ему не с руки.
— Для него развод — это политическое самоубийство. Тёща до сих пор имеет влияние на всех, кто должен. Если Елена Михайловна захочет, она размажет его по стенке. И он это знает.
— Понятно. А с Ларисой ты давно?
— По моим прикидкам — лет десять. Он помог ей открыть первый салон. Ну, типа, инвестиция. Только эта инвестиция с условием — и мы обе понимаем, с каким.
Настя откинулась на спинку стула.
Десять лет. Лариса держит рот на замке, живёт на его деньги, не отсвечивает. А он пользуется, когда удобно, и сливает, когда припекает.
— И ещё, — добавила Женя. — Весной у него выборы. Он сейчас под пристальным вниманием. Журналисты, конкуренты — все копают под него. Если что-то всплывёт, ему конец.
— Ясно.
— Насть, — голос подруги стал серьёзным. — Ты только не вздумай…
— Не вздумаю. Просто собираю информацию.
— Угу. Знаю я твою «информацию». Пообещай, что без глупостей.
— Без глупостей, — сказала Настя.
Но в голове у неё уже созрел план.
***
Зима выдалась тяжёлой.
Настя наблюдала за тем, как Лариса всё больше нервничает. Как срывается на мастеров. Как курит в подсобке, хотя раньше не курила. Как каждые пять минут проверяет телефон.
Аркадий Петрович приезжал всё реже. Встречи отменялись. Звонки оставались без ответа.
— Проблемы? — осторожно спросила Настя однажды, когда Лариса сидела в кабинете, уставившись в стену.
— А? Нет. Всё нормально.
— Если нужна помощь…
Лариса подняла на неё глаза — красные, воспалённые — и вдруг усмехнулась.
— Ты хорошая девочка, Настя. Правда. Жаль, что моя дочь не такая.
Внутри что-то сжалось. Настя сглотнула.
— Кристина просто ещё молодая.
— Молодая, ага. Я в её возрасте уже сама зарабатывала, сама решала. А она… — махнула рукой. — Ладно. Забей. Просто устала.
Тётя не знала. Не знала, с кем разговаривает. Не узнавала глаза своей сестры — мамины глаза, тёмные, с золотыми искрами.
Настя вышла из кабинета на ватных ногах.
Ненавидеть было легко. Ненавидеть издалека, ненавидеть образ — жестокую тётку, бросившую ребёнка.
А вот ненавидеть живого человека — уставшего, запутавшегося, несчастного — сложнее.
***
В феврале Настя узнала о долгах.
Она не лезла в финансовые дела специально — так получилось. Лариса попросила разобрать документы, и среди бумаг оказались банковские выписки, требования от арендодателей, акты сверки.
Салоны трещали по швам. Один уже работал в минус — аренда съедала все доходы. Второй держался на честном слове. Третий, самый новый, ещё не вышел на окупаемость.
И везде — следы Аркадия Петровича. Его деньги, его поручительства, его связи. Если он уйдёт — всё рухнет.
А он уходил. Это было видно невооружённым глазом.
В марте Настя случайно услышала телефонный разговор. Дверь кабинета была приоткрыта, и голос Ларисы — надломленный, просящий — резал слух.
— Аркаша, ну пожалуйста… Я понимаю, что у тебя выборы. Но мне нечем платить за аренду, я уже продала машину, я не знаю… Что значит «сама разбирайся»?! Ты мне десять лет обещал! Ты говорил, что мы вместе!.. Алло? Алло?!
Щелчок брошенной трубки. Глухой стук — то ли кулаком по столу, то ли головой.
Потом — тишина.
Настя стояла в коридоре и смотрела на свои руки. Они не дрожали.
Она должна была испытывать торжество. Справедливость. Возмездие.
Но чувствовала только пустоту.
***
Неделю она размышляла.
Ходила на работу, улыбалась клиентам, занималась своим делом. А ночами лежала без сна и смотрела в потолок.
Можно было ничего не делать. Просто подождать — Лариса и так катилась под откос. Через полгода, максимум год — банкротство, долги, потеря всего.
Можно было уйти. Уволиться, забыть, жить дальше. Она и так узнала то, что хотела. Увидела тётку вблизи, поняла, как та живёт, насладилась зрелищем её падения.
Но этого было мало.
Мало — потому что Лариса всё ещё не знала. Не знала, кто работает с ней бок о бок. Не знала, что её племянница — та самая девочка из приёмной семьи — выросла, выжила и теперь смотрит ей в спину.
Настя хотела, чтобы она узнала. Хотела увидеть её лицо в тот момент, когда всё станет ясно.
Но сначала нужно было закончить начатое.
Письмо было коротким.
«Елена Михайловна, спросите мужа, куда уходили его «инвестиции» последние десять лет. И кто владеет салоном красоты «Ларго» на улице Мира».
Ни подписи. Ни обратного адреса. Анонимное письмо с одноразового аккаунта.
Настя нажала «Отправить» и выдохнула.
Теперь оставалось ждать.
Ждать пришлось недолго.
Через четыре дня в салон ворвались двое — мужчина в костюме и женщина с папкой. Юристы. Или аудиторы. Или и те, и другие.
Лариса побледнела. Ушла с ними в кабинет. Просидела там три часа.
Когда они уехали, она вышла — серая, осунувшаяся, постаревшая на десять лет.
— Закрываемся раньше, — глухо сказала она. — Все по домам.
Мастера переглянулись, но спорить не стали. Разошлись, бросая любопытные взгляды.
Настя задержалась.
— Лариса, что-то случилось?
Тётка посмотрела на неё — сквозь неё — и криво улыбнулась.
— Всё. Всё случилось.
И ушла к себе, хлопнув дверью.
***
Следующие две недели были агонией.
Аркадий Петрович не просто ушёл — он потребовал вернуть деньги. Все «инвестиции», все подарки, все вложения. Его жена оказалась женщиной решительной: она не стала устраивать скандал, а просто села и посчитала. Каждый рубль, каждый чек. И поставила мужу ультиматум: либо он возвращает всё, что потратил на любовницу, либо развод. С оглаской.
Аркадий Петрович выбрал семью. Выбор — это святое.
Лариса продала первый салон. Потом второй. Деньги утекали, как вода в песок.
Кристина ходила как в воду опущенная — мама впервые в жизни сказала ей «нет». Нет — новой сумке. Нет — отпуску в Турции. Нет — машине. Денег больше не было.
— Я не понимаю, — пожаловалась она однажды в коридоре, думая, что Настя её не слышит. — Мама же успешная! У неё же бизнес! Что случилось-то?
Настя молчала. Перебирала бумаги. Слушала.
— Подруга сказала, что, может, у неё был мужик, который платил. И он её кинул. Думаешь, это правда?
Настя пожала плечами.
— Понятия не имею.
Кристина вздохнула и уткнулась в телефон.
А через неделю пришла снова — но уже другая. С расширенными глазами, с трясущимися руками.
— Настя, — голос хриплый. — Можно с тобой поговорить?
— Конечно.
Они вышли в подсобку. Кристина прислонилась к стене, обхватила себя руками.
— Я нашла документы. Старые. У мамы в шкафу.
Сердце пропустило удар.
— Какие документы?
— Свидетельство о рождении какой-то девочки. Анастасии Андреевны Мельниковой. И ещё бумага — отказ от опеки. С маминой подписью.
Тишина.
Кристина подняла глаза — красные, заплаканные.
— Это правда? У мамы была сестра? И племянница? И она… она отказалась?
Настя смотрела на неё и молчала.
Слова не шли. Все слова, которые она готовила годами, — гневные, обвинительные, жёсткие — куда-то улетучились.
Перед ней была девочка. Испуганная, растерянная девочка, для которой только что рухнул мир.
— Да, — наконец сказала Настя. — Правда.
— Ты… — Кристина запнулась. — Ты же Сорокина. Не Мельникова.
— Сорокина — фамилия моего отца. Которого я никогда не видела. Мельникова — фамилия мамы. И твоей мамы тоже. Девичья.
Кристина сползла по стене и села на пол.
— О боже. О боже.
Настя села рядом. Не прикасалась — просто была рядом.
— Мне было восемь лет, — тихо сказала она. — Мама умерла. Я сидела в коридоре отдела опеки и ждала. Твоя мать вышла и прошла мимо. Даже не посмотрела.
Кристина молчала. Только слёзы текли по её щекам — беззвучно, безостановочно.
— А потом она приехала в нашу квартиру и забрала мамины вещи. Деньги, украшения. То, что мама копила для меня. На эти деньги она открыла свой первый бизнес.
— Я не знала, — прошептала Кристина. — Клянусь, не знала. Мама говорила, что у тёти Оли не было детей.
— Были. Я.
Они сидели в тишине. За стеной жужжала сушилка для рук — кто-то из мастеров зашёл в туалет.
— Зачем ты сюда пришла? — наконец спросила Кристина. — Сюда, на работу. Ты же… ненавидишь её, да?
Настя задумалась.
Ненависть? Да, была ненависть. Жгучая, чёрная, всепоглощающая. Семнадцать лет я носила её в себе, как раскалённый уголь.
Но сейчас…
— Я хотела понять, — медленно произнесла она. — Ради чего она меня бросила. Какая у неё жизнь. Стоило ли оно того.
— И?
— Не стоило.
Лариса узнала на следующий день.
Кристина не умела держать язык за зубами — да и не хотела, наверное. Она всё рассказала матери. Про документы, про разговор, про Настю.
Лариса ворвалась в салон как ураган.
— Ты! — ткнула пальцем в Настю. — В кабинет. Сейчас.
Настя встала и пошла. Спокойно, ровно, не торопясь.
Дверь за её спиной захлопнулась.
— Значит, это ты, — Лариса тяжело дышала. — Это ты всё устроила. Письмо жене Аркадия — твоих рук дело?
Настя не ответила. Молчание было красноречивее слов.
— Дрянь! — Лариса шагнула к ней, замахнулась — и замерла. — Ты… ты разрушила мою жизнь!
— Я разрушила? — Настя слегка приподняла бровь. — Ты сама её разрушила. Давно. Когда решила, что чужой мужик — это надёжный фундамент для будущего.
— Не смей меня учить!
— Я и не учу. Просто констатирую факт.
Лариса опустила руку. Отступила. Рухнула в кресло.
— Зачем ты пришла? Чего тебе надо? Денег? Так денег нет — это ты постаралась!
— Мне не нужны твои деньги.
— Тогда что?!
Настя подошла ближе. Оперлась руками о стол, наклонилась к тёте.
— Ты помнишь тот день? Октябрь две тысячи восьмого. Коридор в опеке. Пластиковые стулья. Я сидела у окна и держала плюшевого зайца, которого мне подарила мама на день рождения. Ты вышла из кабинета, и я вскочила. Думала — всё, сейчас ты скажешь: пойдём, я тебя заберу. Я так хотела уехать с тобой. Так хотела… — голос дрогнул, но Настя справилась. — А ты прошла мимо. Даже не посмотрела.
Лариса молчала. Взгляд был пустым.
— Потом, через неделю, ты пришла в нашу квартиру. Взяла мамины серёжки — те, что она обещала подарить мне на восемнадцатилетие. Взяла деньги — те, что она откладывала мне на жизнь. И ушла. А я осталась одна.
— Я… — Лариса сглотнула. — Мне нужны были деньги. На первый взнос за квартиру. Думала, потом верну. Как-нибудь.
— Не вернула.
— Не вернула. — Пауза. — Я струсила, Настя. Не потянула бы. Мне было двадцать девять, ни нормальной работы, ни мужа. Кристинке пять лет. Как бы я тебя вытянула? Куда? На что?
— На то же, на что вытянула дочь. На те же деньги. На ту же квартиру.
— Это было бы в два раза тяжелее!
— Знаешь, — Настя выпрямилась, — я почти поверила. Почти. Что ты просто испугалась. Что ты была молодой и глупой. Что тебе не на кого было опереться. Но потом я вспомнила про серёжки. Мамины серёжки. Ты их не продала — я проверяла, в ломбардах их не было. Ты оставила их себе. И это не страх. Это жадность.
Лариса молчала.
— Я хотела тебя уничтожить, — продолжила Настя. — Хотела, чтобы ты всё потеряла. Чтобы почувствовала то же, что чувствовала я, — когда весь мир рушится, а помощи ждать неоткуда.
— Ну вот, ты своего добилась! — всплеснула руками Лариса. — Радуйся! Салоны — всё, закончились. Деньги — закончились. Аркадий — закончился. Даже дочь смотрит на меня как на монстра!
— И что ты чувствуешь?
Пауза.
Лариса подняла глаза — и вдруг рассмеялась. Горько, хрипло, безнадёжно.
— Что я чувствую? Ничего. Пустоту. Я так устала, Настя. Так устала — ты не представляешь. Десять лет — десять лет! — играла эту роль. Успешная бизнесвумен, независимая женщина, хозяйка своей жизни. А на самом деле… — махнула рукой. — На самом деле была приживалкой. Как и тогда. Только теперь не у матери с отчимом, а у Аркадия.
Настя молчала.
— Я ведь тебе завидовала, — вдруг сказала Лариса. — Тогда, в детстве. Ты была такая маленькая, хорошенькая. Мать с отчимом души в тебе не чаяли. А я… я всегда была лишней. «Лариска, отстань», «Лариска, помолчи», «Лариска, не мешай». Я вас всех ненавидела.
— Ты ненавидела ребёнка?
— Ненавидела, — Лариса смотрела в пол. — И когда мама погибла… когда ты осталась одна… Я подумала: вот. Теперь моя очередь. Теперь я буду счастлива. Глупо, да?
— Глупо.
— Ага, — подняла голову. — И знаешь что? Не стала. Счастливой не стала. Ни дня. Ни одного чёртова дня за эти семнадцать лет.
Они смотрели друг на друга — две женщины, две сломанные судьбы.
— Я тебя не прощу, — тихо сказала Настя. — Не проси. Не смогу.
— Я и не прошу.
— Но добивать не буду. Хватит.
Лариса кивнула.
Настя развернулась и пошла к двери.
— Настя, — окликнула тётя. — Серёжки. Они у меня дома. Если хочешь — забери.
Настя остановилась. Постояла секунду.
— Сама привезёшь, — бросила через плечо. — Если решишь.
И вышла.
***
Месяц спустя Настя сидела в кофейне на Ленина и смотрела в окно.
За стеклом шёл апрельский дождь — тёплый, пахнущий весной. По тротуару бежали люди, перепрыгивая через лужи.
Она сменила работу. Теперь она менеджер в автосалоне, нормальная должность, нормальная зарплата. Женя говорит, что это правильный выбор.
Дверь кофейни открылась. Вошла Кристина — в простой куртке, без макияжа, с мокрыми от дождя волосами.
— Привет, — сказала она, садясь напротив. — Извини, что опоздала. Пробки.
— Ничего.
Помолчали. Кристина заказала капучино, Настя — второй эспрессо.
— Как мама? — спросила Настя.
— Нормально. То есть… не нормально, но справляется. Устроилась управляющей в чужой салон. Говорит — начну сначала.
— Может, и правильно.
— Ага, — Кристина помолчала. — Она передала. Серёжки.
Достала из сумки бархатный футляр. Положила на стол между ними.
Настя открыла.
Золотые капельки с маленькими сапфирами. Мамин голос: «Это тебе на восемнадцатилетие, доченька, я ещё маленькой была, когда бабушка мне их подарила».
Пальцы дрогнули.
— Спасибо, — сказала она, закрывая футляр. — Передай ей… передай, что я взяла.
— Передам.
Сидели молча, слушая шум дождя.
— Расскажи мне про тётю Олю, — вдруг попросила Кристина. — Мама никогда не рассказывала. А я хочу знать.
Настя посмотрела на неё — на двоюродную сестру, которую никогда не знала. На девочку, которая выросла в тепле и достатке, пока сама Настя выживала в детском доме.
Странно.
Она должна была ненавидеть и её тоже. По справедливости.
Но ненависти не было. Только усталость. И — неожиданно — лёгкость.
— Мама любила сирень, — медленно начала Настя. — Каждую весну мы с ней ездили в ботанический сад, и она стояла у кустов и глубоко-глубоко вдыхала. Говорила, что так пахнет счастье.
Кристина слушала, сложив руки на столе.
— А ещё она пела. Ужасно фальшивила, но всё равно пела — когда готовила, когда убиралась. Я просыпалась под её голос. Каждое утро.
Дождь стучал по стеклу. В кофейне играла тихая музыка.
— Расскажи ещё, — попросила Кристина.
И Настя рассказала.
О маме. О детстве. О том, что было до — до опеки, до детского дома, до всего.
Впервые за семнадцать лет она заговорила вслух о том, что помнила. И слова лились легко, как будто их столько лет сдерживала плотина, а теперь кто-то открыл шлюзы.
Когда она закончила, Кристина долго молчала.
— Я хочу узнать тебя, — сказала она наконец. — По-настоящему. Не как… не как жертву или свидетельницу. Как сестру. Можно?
Настя смотрела на неё.
Сестра. Двоюродная. Чужая — и в то же время родная. Кровь от крови.
Может, это глупо — доверять после всего случившегося. Наивно. Может быть, это ошибка.
Но мама говорила: семья — это не те, кто причиняет боль. Семья — это те, кто остаётся. Кто пытается.
— Можно, — сказала Настя.
И улыбнулась — впервые за долгое время.
Все персонажи, события и сюжетные линии — плод художественного вымысла.
Читайте также
Ещё по теме: рассказы о прощении.
