— Хозяйка, да менять давно пора. Гляньте — личинку заело, его теперь гвоздём открыть можно. Поставлю новый, надёжный, за полчаса управлюсь. — Не надо, — отрезала она. — Пусть стоит. — Так ненадёжный же.
— Мама, ну куда мне столько. Мне пятьдесят лет. Валерий стоял в дверях, уже в куртке, а она всё совала ему в руки тяжёлую сумку — обеими руками подпихивала, будто боялась, что не возьмёт. — Тут котлетки, я с утра нажарила.
Захар задрал голову и смотрел на тополь. Тополь был старый, в три обхвата, наполовину сухой, — а высоко на нём покачивался скворечник. Новенький, этого года, доски ещё и посереть не успели. И отчего-то у Захара, шестидесяти девяти лет от роду, только
— Дом-то, Глафира, не твой. Дом отцов. А отцов — стало быть, и мой. Трофим сказал это спокойно, по-хозяйски, разглаживая ладонью клеёнку на столе, будто уже примеривался, где что переставит. Глафира стояла у плиты с чайником в руке и не знала, куда этот чайник деть.
— Зоя Петровна, а правда, что зять-то ваш машинку продаёт? Ту, бабкину, ножную? Соседка Тоня стояла у калитки, держа в охапке кота, и смотрела с тем особенным сочувствием, которое хуже всякого злорадства. Зоя как застыла с тяпкой над морковной грядкой, так и выпрямилась. — Какую машинку?
— Не так ты ему лапшу крошишь. Юра широкую сроду не ел, ему тонкую надо, соломкой. Который год тебе твержу — всё как об стенку горох. Нина отложила нож, поглядела на золовку. Серафима стояла в дверях кухни, в своём вечном тёмном платке, поджав губы, и
— Дед, а у вас тут что, и вайфая нету? Совсем? Внучка стояла посреди избы с телефоном в поднятой руке, как с лампадкой, и водила им под потолком — ловила то, чего у меня в дому отродясь не водилось. Четырнадцать лет, городская, тоненькая, шея как у гусёнка, а глаза — Пелагеины, один в один. И […
