За окном текла чёрная степь, и по ней, отставая и снова догоняя вагон, бежали редкие огни — то фонарь на переезде, то одинокое окно в поле, то красная точка вышки где-то у горизонта. Денис сидел на боковой нижней полке, привалившись виском к холодному
— И чего тут хитрого? Тесто как тесто, — бурчал Наум Петрович, засучивая рукава по самые локти. — Мука, вода, дрожжи эти. Полвека смотрел, как Аглаюшка колдует. Небольшая наука. Он стоял посреди кухни в её фартуке — синем, в мелкий горошек, с оборванной
— Бабуль, ты чего опять в окно уставилась? Жениха своего высматриваешь? Тая отдёрнулась от занавески, будто её на горячем поймали, и замахала на внучку полотенцем: — Тьфу на тебя, бесстыдница! Какого жениха, окстись.
— Деда, а почему папе хлеб, а он не ест? Тимошка тянул шею через стол, смотрел на рюмку у пустого места: налито, а сверху — горбушка. Влас Игнатьевич не ответил. Подвинул внуку кашу, буркнул «ешь» — и сам уставился в ту рюмку, будто ждал, что вот сейчас горбушка дрогнет.
— Славка, не дури. Подойди да поздоровайся. Двадцать лет прошло — не помрёшь. Вячеслав не двинулся. Стоял у колонны в чужом тесном пиджаке, держал нагретый ладонью бокал и смотрел через весь зал — туда, где за столом, с той стороны, сидела она.
— Сойтись?! — Неля поставила чашку мимо блюдца, и чай плеснул на скатерть. — Папа, тебе семьдесят один год. Какое «сойтись»? Ты маму на кого менять собрался — на хористку? Отец сидел напротив, прямой, свежевыбритый, в той самой голубой рубашке, которую
— Мам, ну ты опять не спишь, — Гена стоял в дверях кухни в старой растянутой футболке, щурясь от света лампы. Светлана вздрогнула, торопливо отодвинула стакан к стене, будто это могло что-то изменить. — Иди ложись, рано ещё, — сказала она, не оборачиваясь.
