Рассказы о любви

— Мам, ну ты опять не спишь, — Гена стоял в дверях кухни в старой растянутой футболке, щурясь от света лампы. Светлана вздрогнула, торопливо отодвинула стакан к стене, будто это могло что-то изменить. — Иди ложись, рано ещё, — сказала она, не оборачиваясь.

Светлана всегда чувствовала осень раньше календаря. Не по жёлтым листьям и не по первому дождю, а по особенному холодку, который к вечеру забирался под воротник и оставался там до самого утра. В этом году осень пришла рано — вместе с тем днём, когда Артёму

С вечера подморозило, и к утру лужи во дворе затянуло первым ледком — тонким, как лучина. Прохор Данилыч вышел на крыльцо в одной рубахе, поёжился, глянул на небо. Низкое, серое, набухшее, как намокшая холстина.

Весна в тот год выдалась поздняя, неуступчивая. Долго ломалась, как девка на выданье: то снегом сыпанёт на самую Пасху, то зарядит холодный дождь на неделю кряду, то нагонит с севера ветер — погоди, мол, не вся ещё зима вышла.

Автобус высадил Тоню на повороте и уехал, мигнув на прощание красными огнями. Дальше — пешком, два километра по грунтовке, мимо облетевших ракит, к деревне, которую она видела последний раз в детстве. Ольховка встретила её тишиной и запахом мокрой земли.

— Дашка, ну ты в своем уме? Ему же полтинник с гаком! Ты ему кто — жена или сиделка бесплатная? — Зинаида Петровна брезгливо отодвинула ногой массивные мужские домашние тапочки. — У него вон уже, небось, песок сыплется, а ты молодая, красивая!

Старые напольные часы в углу с тяжелым, медным вздохом пробили шесть вечера. Их густой, бархатистый бой эхом разнесся по пустой комнате, лишь подчеркивая звенящую, оглушительную тишину бревенчатого дома.