Малинник в тот июль удался на славу. Ягода висела тяжёлыми гроздьями, тёмная, сахарная, и обирать её надо было каждое утро — не оберёшь, так осыплется в траву или дрозды поклюют. Инна ходила вдоль кустов с литровым бидоном, к полудню пальцы делались липкими
Нина Сергеевна домётывала тряпкой мел в угол доски, когда телефон на учительском столе дёрнулся и пополз к краю — второй раз за минуту. Она повесила тряпку на гвоздик и взяла трубку. Сорок два непрочитанных.
После того случая Тамара Петровна разучилась верить людям. Раньше-то верила, да ещё как — оттого, видать, и попалась. Два года назад позвонили ей вечером. Голос молодой, испуганный, ни дать ни взять сынов: мол, мама, я человека на машине сбил, следователю нужно передать, иначе посадят.
— А палисадник? Палисадник под нож. Людям машины ставить негде, а тут лопухи на полдвора развели. Регина сказала это легко, мимоходом, и даже не повернулась в сторону Фаины — будто и не про неё, будто палисадник этот сам собой завёлся, как бурьян.
— Ты, Жанна, не хлопочи. Я в прихожей лягу, на раскладушке. Мне, старухе, много ли надо. Не хочу никого стеснять. И так это было сказано — тихо, со вздохом, с поджатыми губами, — что у Жанны разом отнялись руки.
— Не так ты ему лапшу крошишь. Юра широкую сроду не ел, ему тонкую надо, соломкой. Который год тебе твержу — всё как об стенку горох. Нина отложила нож, поглядела на золовку. Серафима стояла в дверях кухни, в своём вечном тёмном платке, поджав губы, и
— Бабуль, ты чего опять в окно уставилась? Жениха своего высматриваешь? Тая отдёрнулась от занавески, будто её на горячем поймали, и замахала на внучку полотенцем: — Тьфу на тебя, бесстыдница! Какого жениха, окстись.
