Пусть договорит

— Продай его, Лёша. Христом-богом прошу — продай.

Наташа сидела на самом краешке табуретки, как в гостях у чужих людей. Это у родного-то брата, на кухне, где она полжизни чаи гоняла. Тамара поставила перед ней чай со смородиновым листом — чашка так и стояла нетронутая, остывала.

— Кого продать-то? — спросил Алексей, хотя уже всё понял. По голосу понял, раньше всяких слов.

— Мотоцикл. Серёжин. Который ты четырнадцать лет назад продал мужику из райцентра. — Наташа подняла глаза, сухие и тёмные. — Мне сегодня Зинаида с третьего подъезда доложила. Тимку моего у гаражей видели. Висит, говорит, на воротах в дальнем ряду, в щель заглядывает, а вокруг эти крутятся, которые с мопедами. Я ей: что ему там заглядывать, пустой гараж отцовский. А она смеётся: пустой? Да там Серёжин мотоцикл стоит, весь кооператив знает. Который продан. Четырнадцать лет как продан. Ну? Что молчишь, Лёша?

Тамара тихо вышла из кухни. Умная у Алексея жена: где двое родных счёты сводят, там третьему делать нечего.

— Наташ…

— Четырнадцать лет! — Она не закричала, хуже: сказала шёпотом. — Четырнадцать лет ты мне в глаза смотрел и врал.

А что тут ответишь. Смотрел. Врал. Каждым своим «да продал я его, не вспоминай ты эту железку» — врал.

— Продать его я не смог, — сказал Алексей. — Как хочешь меня суди.

— Я тебя не сужу. — Наташа встала, одёрнула кофту. — Я тебя прошу. Пока мой дурак на нём ездить не выучился — продай. Или ты хочешь, чтобы у нас всё по второму кругу пошло?

Дверь за ней закрылась мягко, без стука. Так-то оно страшнее.

Тамара вернулась, вылила холодный чай, сполоснула чашку и поставила вверх дном — сушиться.

— Что делать будешь, хозяин?

— А что делать. Права она.

— Права-то права. — Тамара повесила полотенце ровно, разгладила ладонью. — Только ты сначала с парнем поговори, а потом уже с покупателями. Парень-то ваш посреди этой правоты стоит, как посреди дороги. И никто ему не сигналит даже.

***

С Серёгой они выросли в одном дворе — забор к забору, считай. Вместе на речку, вместе за гаражи, вместе потом на автобазу устраивались: Алексей в ремонтную яму, Серёга — мотористом. У Серёги руки были такие, что на базе говорили: ему бы в консерваторию, да он гайки больше нот любит. Любой мёртвый движок при нём оживал — хоть со свалки его притащи.

Мотоцикл свой он собрал сам, из трёх мёртвых, по частям — с разборок, с рук, с дальних сараев. Два года собирал. Бак выкрасил в глубокий зелёный, цвета бутылочного стекла, и полировал его, как невесту к свадьбе. А невесту ему Алексей и сосватал, не нарочно вышло: сестра Наташка принесла брату обед в гараж, Серёга вытер руки ветошью, посмотрел на неё — и пропал человек. Через год он увозил её из-за свадебного стола на том самом мотоцикле: фата по ветру, гости ахают, тёща крестится. Ещё через два родился Тимка.

А ещё через год, в июне, на автобазе обмывали чью-то премию. Серёга зашёл к Алексею в гараж весёлый, тёплый, глаза блестят — мотоцикл ту неделю стоял у Алексея, они вдвоём карбюратор перебирали.

— Дай прокачусь. До моста и назад. Продует меня, и спать пойду.

Гроза только-только прошла, асфальт лежал чёрный, блестящий, как бак у его мотоцикла. Алексей это запомнил на всю жизнь — какой был асфальт. Он ещё сказал: куда ты, мокро. А Серёга засмеялся: я по мокрому, знаешь, как умею? И Алексей открыл ему ворота. Сам. Вот этими руками.

До моста Серёга доехал. Назад — нет. На повороте у карьера его занесло, и кончился человек. Один был, никого не зацепил — спасибо хоть за это, если тут вообще слово «спасибо» уместно. Тридцати двух лет не было.

На сороковой день Наташа сказала брату одно: продай. Видеть его не могу. Алексей кивнул — и не продал. Перегнал ночью в дальний гараж, который от их с Наташей отца остался, поставил на чурбачки, накрыл брезентом. И четырнадцать лет, по субботам, ходил туда, как на свидание: протирал, смазывал, перебирал. Сальники менял, проводку перетряхивал. Всё в нём было живое, хоть сейчас поезжай. Одного Алексей не делал ни разу — не заводил. Рука не поднималась, и всё. Тамара как-то спросила: почему? Он долго молчал, потом сказал: звук боюсь услышать. Серёга его по слуху настраивал, движок под себя. Услышу — и что мне с этим звуком делать?

Двор про гараж знал — и двор молчал, не нашего, мол, ума дело. А потом подросли новые пацаны, которым ничего не объясняли, и поползло: в дальнем ряду конь стоит, Серёги-летуна, того самого. Дошло и до Тимки — он и пошёл смотреть.

Тимке про отца рассказывали так: ехал по делу, дорога после дождя, занесло. Всё правда — и не вся. Про «весёлый, тёплый, глаза блестят» Наташа велела молчать намертво, и Алексей слово держал. Пусть, говорила, у парня отец будет светлый. А двор добавлял от себя: батя твой ле-та-ал! Его весь город знал! И выходил у Тимки отец — не человек, а песня: гонщик, ас, красавец. Запрети такому пацану к мотоциклам подходить — он тебе назло на чужой мопед сядет.

Он и сел.

***

Компания у гаражей собиралась под вечер: пять мопедов, семечки, гогот до темноты. Верховодил у них Граф — девятнадцать лет, кепка на затылке. Граф — это не фамилия была, а самомнение. Тимка возле них крутился с весны: то бензину поднеси, то постой посторожи. Свои пятнадцать лет он носил, как ворованные: сутулился, басил, руки держал в карманах поглубже.

В начале июня Тимка взял у Графа запасной мопед — дали прокатиться по пустырю, по-доброму. На третьем круге он прихватил передний тормоз на песке — и сам в одну сторону, мопед в другую. Сам отделался ссадинами, а мопеду — вилку на выброс, пластик в крошку. Граф осмотрел мопед и сказал без злобы, по-деловому:

— Пятнадцать тысяч, малой. Ремонт плюс простой. Не отдашь — будем думать, чем возьмём.

Алексей про это узнал от гаражного деда Кости, пошёл к компании сам. Граф выслушал его, лузгая семечки, и ответил спокойно, со своей правдой:

— Дядь, я его сюда не тащил. Он сам ходит — мёдом ему тут намазано, что ли. Мопед он угробил? Угробил. Я с него лишнего не прошу, только за ремонт. Я, может, сам на эти запчасти полгода собирал.

И ведь не поспоришь. Алексей повернулся к племяннику — тот стоял в стороне, руки в карманы, подбородок вперёд:

— Тимофей, пойдём. Поговорить надо.

— О чём нам говорить-то? — Тимка сплюнул под ноги, по-взрослому, как учили. — Ты мне кто? Отец?

Вот так. В самую кость, с одного удара. Слабые места пацаны чуют нюхом, без промаха.

***

Алексей был мужик упрямый, но не дурак. Силой такого не возьмёшь — только хуже загонишь. И он зашёл с другого края: в субботу позвонил сестре, сказал — забираю Тимку на день, в сервис ко мне сходим, пусть к делу принюхается. Это была почти правда. То есть наполовину ложь. А привёл он его в дальний ряд, к отцовскому гаражу: открыл ворота и стянул брезент.

Тимка задышал по-другому. Он вокруг мотоцикла на цыпочках ходил, как вокруг спящего. Пальцем тронул зелёный бак — и палец отдёрнул.

— Это правда его? Прямо вот его-его?

— Его. От винтика до винтика.

И Алексея понесло. Сам не заметил, как понесло: рассказывал, как Серёга этот бак три раза перекрашивал, оттенок ловил; как маму его, Наташку, со свадьбы увозил, фата по ветру; как на спор от моста до элеватора… Тимка слушал, открыв рот, и глаза у него горели тем самым огнём. Отцовым.

— Дядь Лёш, а заведём? Ну на минутку, а?

— Не заведём. — Алексей сам не ждал, что выйдет так резко. Накрыл мотоцикл брезентом, потуже подоткнул. — Пошли. Мать заждалась.

Вечером Тамара выслушала его отчёт и сказала то, что жёны говорят мужьям сто лет подряд, и всё без толку:

— Сказку ты ему слепил, Лёша. Красивую. Только у твоей сказки моторчик и два колеса, а у парня — пятнадцать лет и долг перед этим, в кепке. Сложи-ка всё вместе и посмотри, что получается.

Алексей отмахнулся. А зря.

***

Через неделю Наташа позвонила брату сама — голос звенел:

— Он у меня денег просил. Пятнадцать тысяч. Не спрашивай, говорит, зачем, я отработаю. Это что, Лёша? Это откуда у ребёнка долги, я тебя спрашиваю!

Пришлось рассказать про мопед. Наташа выслушала и отрубила:

— Значит, так. Мотоцикл — продавай. Долг этим оглоедам закроем, остальное Тимке на курсы отложу, осенью десятый класс. И чтоб духу его у тех гаражей не было. Всё, Лёша. Это не обсуждается. Бережёного Бог бережёт — я это после Серёжи крепко выучила.

Алексей позвонил знакомому перекупщику. Тот приехал, обошёл мотоцикл кругом, поцокал языком: состояние — конфетка, заберу хоть завтра, и цену дал честную. Алексей сказал: я подумаю до выходных. Перекупщик пожал плечами: думай, такие машины не залёживаются.

А к вечеру про продажу знал уже весь гаражный кооператив — дед Костя постарался, новости у него разлетались быстрее ветра. Знал и Граф. И Граф, надо отдать ему должное, момент почуял, как щука малька. Подкатил к Тимке у ларька, угостил семечками:

— Слыхал? Коня твоего батиного — с молотка. Дядька твой продаёт, мать велела. Эх вы… Был бы мой батя — я бы не отдал.

— А что я сделаю? — У Тимки горло перехватило.

— Что-что. — Граф поправил кепку. — Докажи, что ты его сын, а не так, погулять вышел. Прокатись на нём. Ночью, чтоб без лишних глаз: до карьера и назад, у поворота развернёшься. Проедешь — долг твой прощаю весь. И перед пацанами слово скажу, что ты наш. А там, глядишь, и мотоцикл отстоишь. Ну? Или ты только в дядином гараже храбрый?

Тимка три дня ходил шёлковый. Мать радовалась: образумился. А в четверг, под вечер, забежал к дяде — за велосипедным насосом. Потоптался в прихожей, насос взял, ушёл. Алексей ещё удивился: на велосипеде Тимка года два как не ездил. А того не заметил, что запасной ключ от дальнего гаража, который висел в прихожей на гвоздике, висеть-то остался — да не тот. Тимка его подменил на похожий, от старого сарая. Соображал парень, когда хотел, — этого у него было не отнять.

***

В пятницу за полночь зазвонил телефон. Алексей сел в кровати раньше, чем понял, что не спит.

— Лёша… — Наташин голос был тонкий, не её. — Тимки нет. Постель пустая, куртки нет. Я думала, к тебе… Лёша, у тебя ключи где?!

Он не помнил, как оделся. Помнил только асфальт под фонарями — чёрный, блестящий. Вечером прошла гроза, и город лежал мокрый от края до края. Точно такой же асфальт, один в один. У Алексея от этого блеска свело скулы.

Ворота отцовского гаража стояли приоткрытые. Внутри шарил лучик — фонарик телефонный. Тимка, пригнувшись над баком, цедил в него бензин из канистры. Брезент комом валялся в углу. У трассы, за дальним рядом, перемигивались фары — мопеды ждали.

Алексей не закричал. Он потом сам себе удивлялся: откуда что взялось. Вошёл тихо, прикрыл за собой ворота и сел на свой ящик у стены — на котором отсидел четырнадцать лет суббот.

— Воронку возьми, прольёшь же всё. Вон она, на полке.

Тимка крутанулся, чуть канистру не выронил. Фонарик заметался по стенам.

— Я… дядь Лёш, я только…

— Знаю. До карьера и назад, у поворота развернуться. Граф долг простит и перед пацанами слово скажет. — Алексей кивнул на ворота. — Я, Тимофей, сам пацаном был. У них эти проверки сто лет одни и те же, фантазии небогато. Дождь прошёл, слыхал? Асфальт сейчас — самое то. Блестит. Отец твой по такому же поехал.

— Отец по делу ехал. — Тимка выпрямился. — Его занесло. Дорога мокрая была, при чём тут…

— Не по делу. — Алексей сказал это ровно, и оттого Тимка замолчал разом. — Сядь куда-нибудь. Раз уж ты сюда ночью пришёл — слушай, как было. По-настоящему, без сказок. Я тебе одну сказку уже рассказал — хватит с нас.

И рассказал. Как обмывали премию и какие у Серёги были глаза — весёлые, тёплые, блестящие. Как он сказал: дай прокачусь, продует меня. Как Алексей ответил: куда ты, мокро, — а ворота открыл. Сам. Вот этими самыми руками, других у него нет. Как стоял потом на повороте у карьера, за чужими спинами, и смотрел на зелёный бак в кювете, и бак был целёхонький, ни царапины, только колесо ещё крутилось. Как мать твоя на сороковой день велела: продай, — а он не смог, соврал, и четырнадцать лет таскал это враньё на себе, как камень: и бросить нельзя, и носить тяжело.

— Я его не завожу, знаешь почему? — Алексей смотрел не на Тимку, на мотоцикл. — Звук боюсь. Серёга движок по слуху настраивал, под себя. Заведу — а он живой. Звук живой, а Серёги нет. Я и не завожу: пока молчит — вроде как и не кончилось ничего… Дурость, скажешь. Сорок шесть лет мужику, а дурость.

В гараже пахло бензином и старым брезентом. По крыше прошуршало — ветка, или кошка, или просто ночь. Тимка сидел на чурбачке, обхватив канистру, как маленький — игрушку.

— Ты сейчас сядешь и поедешь его дорогой, — сказал Алексей. — Той же самой, до карьера. По мокрому, ночью, без прав, на спор. Он взрослый был дурак, прости меня, Господи, а ты пока малолетний. Тебе и одного раза хватит. И пойдёт у матери твоей всё по второму кругу… — Голос у него сел, он откашлялся. — Не дам. Хоть ты меня возненавидь.

Тимка молчал долго. Потом сказал — тихо, в пол:

— Я ж не кататься… Я думал — докажу, и его не продадут. Он же батин, дядь Лёш. Он же… он же всё, что от него осталось.

— Вот тут ты ошибся, парень. — Алексей встал с ящика, и колени хрустнули. — От него ты остался. А это — железо. Хорошее, любимое, но железо. Пошли. Канистру поставь.

Снаружи посигналили — нетерпеливо, два раза. Тимка дёрнулся, посмотрел на дядю. Вышли вместе.

Мопеды стояли полукругом, фары в глаза. Граф щёлкнул семечку:

— О. Семейный подряд.

— Сколько тебе Тимофей должен? — спросил Алексей. — Пятнадцать? Завтра в полдень занесу, до копейки. И на этом всё, мужики. К парню и к этому ряду дорогу забудьте. Увижу кого у гаража — разговор другой будет.

Граф посмотрел на него, на Тимку, опять на него. Пожал плечами:

— Так бы сразу. А то развели цирк с конями… Поехали, пацаны.

Стрекот растворился за гаражами. Тимка стоял под фонарём, белый, как стенка.

— Деньги я отработаю, — выговорил он. — У тебя в сервисе. Полы, ключи подавать — что скажешь. Только… матери про сегодняшнее ты сам, ладно?

— Нет уж. — Алексей запер ворота и подёргал замок. — Сам расскажешь. Не сегодня, отоспись. Но — сам. Хватит у нас в семье вранья, наврались на четырнадцать лет вперёд.

***

Наташа пришла в гараж через неделю — первый раз за четырнадцать лет. Тимка к тому времени всё ей рассказал сам: и про долг, и про ночь, и про то, что узнал. Она два дня с братом не разговаривала. На третий — сварила борщ и позвала обедать, а после обеда сказала: покажи.

В гараже она остановилась на пороге, как перед холодной водой. Потом подошла. Положила ладонь на зелёный бак и долго так стояла, спиной к мужикам.

— Я думала, он сгнил давно где-нибудь, — сказала наконец. — А он вон… новенький.

— Я перебирал. По субботам.

— По субботам… — Она усмехнулась куда-то в сторону. — А я-то думаю: что за рыбалка такая у тебя, без единой рыбины четырнадцать лет… Заводится хоть?

— Не знаю. Не пробовал ни разу.

Наташа повернулась. Глаза у неё были мокрые и спокойные.

— Попробуй.

Алексей открыл бензиновый кран, подкачал топлива и ударил ногой по кикстартеру. С первого удара движок чихнул и смолк. Со второго — схватился, рыкнул и пошёл ровно, кругло, чисто — будто и не стоял четырнадцать лет, будто хозяин вчера заглушил. Гараж наполнился звуком под самую крышу. Тимка засмеялся и тут же зажал рот ладонью. А Наташа слушала, прижав кулак к подбородку, и улыбалась, и слёзы у неё текли свободно, не прячась.

— Хвастун, — сказала она сквозь этот рокот. — Слышите? Это ж он хвастается. Всю жизнь хвастался, и сейчас… Глуши, Лёш. А то я тут с вами…

Алексей заглушил. Стало тихо-тихо, только где-то капала вода.

— Не продавай, — сказала Наташа. — Я погорячилась. Пусть стоит. Только уговор: всё по уму, без этих ваших…

— По уму, — согласился Алексей. — Шестнадцать стукнет — мотошкола, права, экзамены, всё как у людей. А до тех пор — только гайки.

— Гайки, — эхом отозвался Тимка. И по голосу было слышно, что гайки эти ему теперь дороже всех мопедов на свете.

***

В августе по субботам гараж в дальнем ряду стоял настежь с самого утра. Тимка, перемазанный по локоть, сидел на корточках у заднего колеса с ключом на десять — долг он к тому времени отработал у дяди в сервисе почти весь, а у гаражей его теперь видели только в этом, в дальнем. Компания с мопедами обходила ряд стороной: слово Граф, как ни странно, держал.

Наташа приносила им обед прямо туда — пирожки с капустой, бутыль кваса — и садилась на чурбачок, на тот самый. Сидела, смотрела, как сын подаёт брату ключи и переспрашивает: на двенадцать? на четырнадцать? Чёрной косынки она больше не носила — ходила в васильковой.

В последнюю субботу августа, когда собирались уже закрываться, Тимка вытер руки ветошью — точь-в-точь как отец когда-то, аж у Алексея сердце споткнулось, — и попросил:

— Дядь Лёш, заведём? На минутку. Пока мама тут.

Завели. Движок схватился с пол-оборота и пошёл ровно, кругло, по-серёжиному. Голуби сорвались с крыши соседнего ряда и пошли кругами в высоком августовском небе. Наташа встала с чурбачка и взяла сына за плечо.

Потом Алексей потянулся глушить. Тимка перехватил его руку:

— Погоди. Пусть договорит.

И они стояли втроём и слушали. Мотор рокотал ровно, тепло — договаривал за всех то, что они друг другу четырнадцать лет сказать не могли.

Автор: G.I.R (Уютный уголок)