Вся Наташина жизнь уместилась в чемодан на колёсиках и коробку из-под бананов, перевязанную бельевой верёвкой. Тридцать четыре года, хорошая должность, два выученных языка — а на перроне вышло коротко: чемодан да коробка.
— Хозяйка, да менять давно пора. Гляньте — личинку заело, его теперь гвоздём открыть можно. Поставлю новый, надёжный, за полчаса управлюсь. — Не надо, — отрезала она. — Пусть стоит. — Так ненадёжный же.
— Мама, ну куда мне столько. Мне пятьдесят лет. Валерий стоял в дверях, уже в куртке, а она всё совала ему в руки тяжёлую сумку — обеими руками подпихивала, будто боялась, что не возьмёт. — Тут котлетки, я с утра нажарила.
— Корми-корми его, Ира. Тридцать лет лбу, а всё при матери. Так и просидит у тебя на шее до седых волос, помяни моё слово. Брат отодвинул пустую тарелку — мою тарелку, я для него же и жарила, — и откинулся на стуле так, что тот жалобно крякнул. Вадим в это время был во дворе, колол […
— Дом надо продавать, Марина. Пока мать жива и в памяти — пусть подпишет бумагу, и закроем вопрос. Снежана сказала это легко, между делом, размешивая ложечкой сахар, будто речь шла о старом холодильнике, а не о доме, где обе они родились.
— Тёть Зой, да вы не беспокойтесь, мы сами управимся. У нас бабушка есть, Викина мама, она поможет. Зоя стояла с трубкой у уха, а перед глазами у неё качалась пустая, не нужная теперь кухня. «У нас бабушка есть».
— Я всё равно уеду. Хоть на ключ запирай. Перелезу через балкон. Алина выкрикнула это матери в лицо и швырнула в раскрытый рюкзак свёрнутую футболку. Глаза сухие, злые, упрямые — материны глаза, Ольгины, только молодые.
