— Ты, Жанна, не хлопочи. Я в прихожей лягу, на раскладушке. Мне, старухе, много ли надо. Не хочу никого стеснять. И так это было сказано — тихо, со вздохом, с поджатыми губами, — что у Жанны разом отнялись руки.
— Да какая из Снежаны сиделка? Она ж городская, у неё руки для сумочки. Фаина управится. Ей не привыкать. Захар сказал это просто, между делом, размешивая ложечкой сахар, и так же спокойно положил ложечку на блюдце.
— Да ты в своём уме? Чужую старуху себе на шею вешать! Развелась — значит, отрезано. Никто она тебе теперь. Марина стояла посреди кухни, уперев руки в бока, и говорила то, что и положено говорить старшей сестре, — разумное, правильное, от которого делается тошно.
— Ир, ну кто так ставит? Мамин стул — во главе, я ж тебе сто раз говорила. Ты у нас, конечно, человек новый, тебе невдомёк, а в нашем роду заведено: хозяйка — с торца, лицом к двери. Дай сюда, сама поставлю. Двадцать лет «новый человек». Ирина молча отступила, отдала стул. Не первый раз. И не […
— К субботе освободим. Я уже и мерки сняла. Старое всё вынесем, чтоб и духу от него не было. Прасковья услыхала это из коридора — невестка говорила по телефону, вполголоса, думала, нет никого дома, — и обмерла.
— К невестке, значит, едешь. Ну-ну. — Пелагея поджала губы и так выразительно оглядела Дусин двор, будто прощалась с покойницей. — Съедят они тебя там, Павловна. Городские — они вежливые-вежливые, а потом раз — и в интернат. Вон у Климовны сестру увезли дети — где она теперь?
— Прокис у тебя суп, Лена. Я вылила. Дима как раз в прихожей ботинки расшнуровывал — так и замер с одним ботинком в руке. Голос у матери был не виноватый и даже не сердитый — будничный. Таким голосом говорят: «Дождь на улице». Вылила — и вылила. На кухне пахло борщом. Мать стояла у плиты и […
