Коллежский регистратор Пётр Семёнович Ларичкин служил на почте уездного города N. восьмой год и за это время изучил все человеческие слабости, какие только могут уместиться в почтовый конверт. Любовные излияния гимназисток, деловые хитрости купцов, слёзные прошения мещан — всё проходило через его сухие пальцы.
В марте месяце попалось ему письмо без адресата. На конверте значилось только: «До востребования». Ларичкин покрутил письмо, хмыкнул и сунул в особый ящик. Мало ли чудаков.
Через месяц — опять такое же. В мае — третье. Почерк один, бумага простая.
— Любопытно, — пробормотал Ларичкин и стал ждать.
За письмами никто не приходил. К июлю их накопилось четыре штуки.
В августе явилась старушка в затрапезном платке.
— Письмецо бы… до востребования…
— Документ? — машинально спросил Ларичкин.
Старушка засуетилась:
— Вот… вот…
И протянула засаленную бумажку. Ларичкин глянул — липовая справка, печать кривая. Таких в базарный день по гривеннику продают.
— Это что же за документ такой? — строго спросил он, хотя прекрасно видел, что к чему.
— Из богадельни я… Анисья Петровна Калашникова… За барыней хожу…
— За какой барыней?
— За Марьей Ивановной… Она эти письма ждёт… От сына…
Ларичкин прищурился. Дело пахло керосином.
— А сын где?
— Померли… Пятнадцать лет как… Только она не знает… Невестка её, Клавдия Степановна, письма пишет… Чтоб старуха не убивалась…
«Ага, — подумал Ларичкин. — Трогательная история. Сейчас денег попросит.»
Но старушка денег не просила. Взяла письма, спрятала за пазуху и ушла, семеня стоптанными башмаками.
Ларичкин призадумался. Что-то тут было не так. Слишком уж просто для мошенничества и слишком сложно для благотворительности.
На следующий день он отпросился со службы и пошёл следом за старушкой. Та привела его к ветхому домику на окраине. Постучала условным стуком. Дверь отворила дородная купчиха лет сорока.
— Принесла, Клавдия Степановна, — зашептала старушка.
— Давай сюда. Вот тебе за труды.
Купчиха сунула старухе какую-то мелочь и закрыла дверь.
Ларичкин почесал затылок. Любопытство разбирало. Он обошёл дом, заглянул в окно. Купчиха сидела за столом и… писала письмо. Тем самым почерком, какой он видел на конвертах.
«Вот оно что! — осенило Ларичкина. — Сама себе пишет и сама получает. Спятила, видно, с горя.»
Но тут купчиха встала, запечатала письмо и пошла к двери. Ларичкин едва успел спрятаться за углом. Купчиха вышла на улицу и зашагала в сторону почты.
Ларичкин — за ней. На почте купчиха опустила письмо в ящик и пошла обратно. Но не домой, а в другую сторону города. Ларичкин — следом.
Привела она его к богадельне. Вошла, через полчаса вышла, утирая глаза платком.
На другой день Ларичкин навёл справки. Оказалось: в богадельне действительно живёт старуха Калашникова, мать покойного купца. А Клавдия Степановна — его вдова. И вот уже пятнадцать лет вдова регулярно навещает свекровь.
— Добрая женщина, — рассказывал богаделенный сторож. — Старуху свою не бросает. И деньжат подкинет, и гостинцев принесёт. Только вот беда — старуха-то выжила из ума. Всё сына ждёт. «Вот, говорит, письмо прислал из Сибири. Скоро вернётся.» А Клавдия Степановна поддакивает: «Скоро, говорит, маменька, скоро.»
Ларичкин слушал и думал: «Так зачем же письма-то? Если старуха из ума выжила, можно и без писем обойтись.»
Решил он докопаться до истины. Стал следить. И вот что выяснил.
Старуха Калашникова вовсе не выжила из ума. Она прекрасно знала, что сын её помер. Но каждый месяц давала Анисье денег — якобы на свечки в церковь. А Анисья относила эти деньги… писарю с соседней улицы. Тот писал письма от имени покойного и отправлял их на почту до востребования.
Но и это было не всё. Писарь, оказывается, получал деньги с двух сторон. И от старухи (через Анисью), и от купчихи (через дворника). Обе женщины платили ему за одно и то же — за письма от покойного.
— Вот те и на! — присвистнул Ларичкин. — Да они обе всё знают!
И точно. Проследил он ещё разок — старуха даёт Анисье денег, приговаривает: «На свечки, на свечки за упокой.» А глазом подмигивает. Анисья несёт писарю. Писарь пишет письмо, посмеиваясь. Относит на почту. Приходит Анисья, забирает. Несёт старухе. Та читает, плачет: «Вот, сынок пишет!» Потом Клавдия Степановна приходит. Старуха ей письмо показывает. Обе плачут. Обнимаются. «Скоро вернётся!» — «Скоро, маменька!»
А потом Клавдия Степановна идёт домой и даёт денег дворнику. Тот — тому же писарю. Круг замыкается.
Ларичкин сел на лавочку и расхохотался. Вот комедия! Две бабы дурят друг друга, обе всё знают, обе платят за обман, и обе довольны!
Дня через три пришёл к нему тот самый писарь — рыжий мужичонка с хитрыми глазками.
— Слышь, ваше благородие, — зашептал он. — Ты того… не выдавай нас. А то работы лишимся.
— Нас? — удивился Ларичкин.
— Ну да. Я, Митька-кучер, Сидор-дьячок… Мы все письма пишем. Кто от покойных мужей, кто от сыновей, кто от братьев… Промысел такой.
— Много вас?
— Человек восемь по городу. Все друг друга знаем. Артель, можно сказать. «Утешители» называемся.
Ларичкин опять расхохотался.
— А что смешного? — обиделся писарь. — Люди утешения хотят — мы даём. За умеренную плату. Никого не обманываем — все всё понимают. Просто так удобнее. Им — плакать есть о чём, нам — копейка.
— А главное — работа не пыльная, — усмехнулся Ларичкин.
— Это точно, — согласился писарь. — Вот, ваше благородие, может, и вы к нам? Почерк у вас должностной, грамота есть. Будете письма от покойных чиновников писать. Вдовы чиновничьи — самые прибыльные. Платят исправно и письма любят длинные, с казёнными оборотами.
Ларичкин хотел было отказаться, да вспомнил, что жалованье ему убавили, а дочка замуж собирается. Приданое нужно.
— А что писать-то?
— Да что хотите. Про службу, про погоду, про здоровье. Главное — в конце приписать: «Скоро увидимся.» Это обязательно. Без этого письмо не письмо.
— Ладно, — махнул рукой Ларичкин. — Давай адреса своих вдов.
Так и стал коллежский регистратор Ларичкин членом артели «Утешителей». По вечерам, после службы, строчил письма от покойных. Набил руку — за вечер по пять штук выходило. И ведь что удивительно: все его клиентки прекрасно знали, что мужья их давно на кладбище лежат. Но письма исправно заказывали.
Раз спросил он у одной купеческой вдовы:
— Зачем вам это, сударыня?
Та посмотрела на него, как на дурака:
— А как же иначе к свекрови в гости ходить? О чём говорить? Вот письмо покажу — есть предмет для разговора. Поплачем вместе, чаю попьём. Она мне про сына, я ей про мужа. И обеим легче.
И точно. Собирались вдовы кружками, письма друг другу читали, советовались, как ответить. Целый клуб получался.
А Ларичкин приценился, прикинул — выгодное дело. Стал письма не только от покойных, но и от живых писать. От загулявших мужей, от непутёвых сыновей. Тут уж искусство требовалось — надо было так написать, чтобы и оправдать негодяя, и надежду оставить, и денег попросить незаметно.
К Рождеству так расторговался, что помощника нанял — отставного солдата Прохора. Тот письма от нижних чинов специализировался писать. Простым слогом, с ошибками для достоверности.
Сидят они как-то вечером, пишут. Ларичкин — письмо от умершего статского советника, Прохор — от пропавшего без вести рядового. Вдруг Прохор и говорит:
— А ведь мы, Пётр Семёныч, благое дело делаем.
— Это какое же? — усмехнулся Ларичкин.
— А такое. Люди ждать любят. Им надежда нужна. А мы им эту надежду продаём. По сходной цене.
Ларичкин подумал и кивнул:
— Пожалуй, что так.
И написал в конце письма от статского советника: «Скоро увидимся, моя дорогая. Жди меня.»
А пока писал, сам подумал: «И я ведь жду. Пенсию жду. И дочка ждёт — жениха богатого. И внуки будут ждать — наследства. Все мы чего-то ждём. И хорошо, если дождёмся.»
Вот и вся история. А письма до востребования в городе N. до сих пор приходят. Правда, теперь их не в ящик кладут, а прямо разносят по адресам. Прогресс. Рассказ «Хлеб с солью»
Уютный уголок
✅ Подписаться на канал в Телеграм