Глава вторая
Мать позвонила на третий день.
Лена стояла у окна на Ириной кухне, грела ладони о кружку и смотрела, как во дворе женщина в красном пуховике ведёт за руку мальчика лет четырёх. Мальчик упирался, тянул к луже, женщина тянула к подъезду. Телефон завибрировал на столе. «Мама».
Лена несколько секунд смотрела на экран. Потом взяла трубку.
— Доча, — голос у Галины Петровны был тёплый, с тем особым придыханием, которое появлялось, когда она собиралась кого-нибудь жалеть. — Дима мне позвонил. Рассказал. Ой, доча, как же так.
Лена прикрыла глаза. Конечно. Он позвонил маме. Не ей — её маме.
— Мам, он тебе что именно рассказал?
— Ну что поссорились. Что ты ушла. Что он переживает ужасно.
— Переживает, — повторила Лена. — Мам, у него другая женщина. Беременная. Срок больше, чем у меня. Это не ссора.
Пауза. Мать дышала — часто, коротко, как дышит человек, который подбирает слова.
— Ну… мужики, Лен. Они все такие. Отец твой тоже, царствие небесное, не ангел был. Может, поговоришь с ним? Спокойно, без крика?
Лена отставила кружку. Чай плеснул на стол.
— О чём говорить, мам? У него вторая семья.
— Ну какая семья, Лен, не выдумывай. Может, он погулял — и всё. Мужики гуляют, потом возвращаются. Главное — ребёнок. Ребёнку нужен отец.
— Ты сейчас мне говоришь — вернись? Терпи?
— Я говорю — подумай. Не руби сгоряча. Ты молодая, горячая, а потом что? Куда ты с животом? Кому ты нужна с ребёнком?
Тишина.
— Мам, мне пора.
— Леночка, ну подожди, я же не со зла…
Лена нажала отбой. Положила телефон на стол. Посмотрела в окно — женщина в красном пуховике всё-таки победила, они с мальчиком скрылись в подъезде.
Ира появилась в дверях кухни. Халат, мокрые волосы, полотенце на плече.
— Кто звонил?
— Мама.
Ира посмотрела на неё. Ничего не сказала. Взяла тряпку, вытерла лужицу чая, выжала в раковину.
— Пойду лягу, — сказала Лена.
— Ложись.
Она легла. Закрыла глаза. Но сон не шёл — мешала одна фраза, которая стояла в голове, как застрявший мотив.
«Куда ты с животом.»
Мать произнесла вслух то, что Лена гнала второй день. Прятала за цифрами, за «Цианом», за деловым тоном, которым рассказывала Ире факты. Но теперь слова были снаружи — и не затыкались.
Куда ты с животом. Одна. Без денег. Без квартиры. Фриланс и случайные макеты — не профессия. Подработка. Лена это всегда знала, просто не думала, потому что рядом был Дима.
Лена перевернулась на бок. Прижала ладонь к животу. Двенадцать недель — почти тринадцать. Скоро будет заметно. Потом — роды. А дальше?
Дальше она не видела. Вообще ничего.
* * *
Он пришёл на четвёртый день. Без звонка.
Ира ушла в магазин — у неё был маленький цветочный на первом этаже: поставки, горшки, оптовики по телефону. Лена осталась одна.
Звонок в дверь. Лена посмотрела в глазок — и у неё подогнулись колени. Не от страха, не от злости. От того, как привычно он стоял на лестничной клетке: чуть ссутулившись, одна рука в кармане куртки, в другой — белые хризантемы. Как в первый год, когда приходил к ней в общежитие.
Лена стояла за дверью и говорила себе: не открывай.
Она открыла.
Дима выглядел плохо. Щетина, тёмные круги, куртка мятая. И глаза — виноватые, с которыми он когда-то приходил после первой серьёзной ссоры.
— Лен, — сказал он. Тихо, без напора. — Я идиот. Прости. Я всё понял.
Те же слова. Буквально — те же.
— Уходи, — сказала Лена.
Но не закрыла дверь.
Дима посмотрел на щель между дверью и косяком — двадцать сантиметров, которые Лена ему оставила.
— Давай хотя бы поговорим. Пять минут.
Он сделал шаг вперёд. Лена отступила. Дима вошёл. Положил цветы на тумбочку. Снял куртку — тёмно-синюю, с капюшоном, привычным движением повесил на вешалку, как будто пришёл домой. Сел на стул в прихожей — тот, на котором стоял Ленин чемодан.
— Я виноват, — сказал он. — Я знаю. Не буду оправдываться. Скажу одно: я люблю тебя. Семь лет. Я налажал — страшно. Но я люблю тебя.
Лена прислонилась к стене. Руки скрещены на груди.
— Семь лет, — сказала она. Голос хрипнул. — Семь лет ты ходил к другой. Сколько — из семи?
Дима опустил глаза. Провёл ладонью по лицу — медленно, как будто хотел стереть что-то. Потом сказал:
— Полтора года.
И голос не сломался. Просто стал тише. Как будто слова были тяжёлые и он выкладывал их по одному.
Полтора года. Лена прикинула. Полтора года — это Новый год, когда он задержался на корпоративе. Это лето, когда ездил «к маме на дачу» один. Это осень, когда начал задерживаться по вечерам. Полтора года — не ошибка. Вторая жизнь, построенная параллельно, как вторая квартира.
— Уходи, — сказала Лена. Громче. — Я серьёзно.
Дима встал. Сделал шаг к двери. Остановился.
— Ладно. Но ты знаешь, где я. — Обернулся. — Ты же понимаешь, что одна… с ребёнком, с деньгами, со всем… Лен, я не пугаю. Я буду рядом. Когда захочешь.
Ушёл. Дверь закрылась. Хризантемы остались на тумбочке. Куртка — на вешалке. Он забыл, или оставил нарочно — Лена не знала.
Лена слышала его шаги на лестнице. Хлопок подъездной двери. Потом — тишина.
Она думала, что станет легче.
Не стало. Ирина квартира — маленькая, тихая, с коробками у стены. Лена стояла в коридоре, и всё вокруг было неподвижным: стены, вешалка, ботинки, воздух. А внутри всё двигалось — быстро, рвано, без остановки. Ребёнок. Деньги. Работа. Квартира. Врач через две недели. Витамины, которые кончаются. Сапоги, которые жмут, потому что ноги начали отекать.
Лена подошла к тумбочке. Взяла хризантемы. Постояла с ними. Потом открыла мусорное ведро и положила туда. Стеблями вниз, аккуратно.
Когда вернулась Ира, Лена сидела на полу в коридоре, спиной к стене, обнимала колени.
— Он приходил.
Ира опустила пакеты. Посмотрела на ведро.
— И?
— Выгнала.
— Молодец, — сказала Ира. Без восторга — как «молоко кончилось». — Есть будешь?
Лена кивнула.
Они ели на кухне — гречку с тушёнкой, молча, друг напротив друга. За окном темнело. Фонарь во дворе загорелся, и тень от дерева легла на стену кухни — длинная, кривая, похожая на трещину.
Лена доела, вымыла тарелку. Вытерла руки полотенцем. Повесила его на крючок — ровно, по привычке, как вешала у Димы.
Стояла у раковины и смотрела на свои руки. Мокрые, красные от горячей воды. Обычные руки. Ничего особенного. Ничего, за что можно ухватиться.
— Ир, — сказала она, не оборачиваясь. — Он сказал, что одна не справлюсь.
Ира молчала. Потом:
— А ты что думаешь?
Лена не ответила. Закрыла кран. Ушла в комнату.
Ирин вопрос остался на кухне — без ответа, как и всё остальное.
