Красить оградку в апреле — это как мыть окна перед Пасхой: ритуал, от которого ноет поясница, но светлеет на душе. Ольга макнула кисть в банку с черной эмалью «Кузбасслак». Запахло резко, химически, но сквозь эту химию пробивался запах прелой прошлогодней листвы и мокрой земли.
— Ты видела, во что она превратилась? Нет, ты мне скажи, ты глазами своими видела? Галина Петровна не столько спрашивала, сколько вбивала слова в клеенчатую скатерть кухонного стола. Её ухоженный, с идеальным бордовым маникюром палец ритмично постукивал по краю блюдца.
— Павлик, это что за хоккейная шайба? И почему она мигает, как светофор на переезде? — Тамара Петровна с подозрением ткнула пальцем в черный пластиковый цилиндр, который сын торжественно водрузил на самое почетное место — на комод, между фарфоровым слоником и портретом покойного мужа.
Регина Витальевна поморщилась и сбросила звонок. Муж. Опять будет ныть, что она живет на работе. А как не жить, если кругом одни идиоты? В свои сорок пять она, финансовый директор крупного холдинга, чувствовала себя не успешной женщиной, а атлантом, на
На базе металлопроката вовсю хозяйничал февраль. Бетонный пол ангара промерз насквозь, и холод забирался под подошвы, как ни кутайся. Вера Павловна, плотная женщина с тяжелой походкой, пристроила электрический чайник на стопку фанерных листов.
— Ну что, хозяюшка, принимай комиссию. Красишь? Ну крась, крась. Только слой потоньше размазывай. Краска нынче — как жидкое золото, а ты льешь, будто у нас тут реставрация Эрмитажа, а не гнилой штакетник.
— Галя, ты опять кетанов пьешь? Третью таблетку за день вижу. Желудок посадишь. Витя недовольно отодвинул тарелку с макаронами. Ему не нравилось, когда привычный уклад вечера нарушался. Обычно Галя сидела напротив, подперев щеку рукой, и слушала его рассказы
