Красить оградку в апреле — это как мыть окна перед Пасхой: ритуал, от которого ноет поясница, но светлеет на душе.
Ольга макнула кисть в банку с черной эмалью «Кузбасслак». Запахло резко, химически, но сквозь эту химию пробивался запах прелой прошлогодней листвы и мокрой земли. Запах вечности.
Ольга любила кладбище. Здесь были самые тихие соседи. Они не включали перфоратор в семь утра, не заливали потолок и не спрашивали: «Олечка, а ты всё одна?». Здесь, среди гранитных плит и покосившихся крестов, Ольга чувствовала себя на своем месте.
Она провела кистью по ржавому пруту. Краска легла густо, жирно, скрывая рыжие пятна времени.
«Вот так бы и жизнь, — подумала Ольга. — Мазнул пару раз — и всё блестит. И не видно, что под краской металл устал».
Её бывший муж, Виталик, оградки красить не умел. Он вообще ничего не умел, кроме как красиво рассуждать о судьбах русской интеллигенции и занимать у Ольги до получки. Когда они развелись десять лет назад, Ольга первым делом купила себе дрель. И научилась ею пользоваться. Оказалось, что повесить полку — это пять минут жужжания и никакой душевной травмы.
— Простите, у вас растворителя не найдется?
Ольга вздрогнула. Кисть дернулась, оставив черную кляксу на её рабочей перчатке.
За оградкой стоял мужчина. На вид — лет пятьдесят. В брезентовой куртке, какие носят либо геологи, либо дачники-неудачники. В руках он держал тряпку, испачканную в серебрянке. Лицо у него было виноватое и какое-то потертое, как старый, но любимый кожаный портфель.
— Нет, — отрезала Ольга, не разгибаясь. — Я аккуратно работаю.
Мужчина вздохнул. Вздох получился тяжелый, с присвистом.
— А я вот… — он показал руки, по локоть в серебрянке. — Хотел памятник теще обновить. Ветер дунул. Теперь я сам как памятник.
Ольга подняла глаза. Взгляд у него был не наглый, а растерянный. Так смотрят большие псы, которых забыли пустить в дом во время дождя.
— Бензин есть в машине, — смягчилась она. — В багажнике. Бутылка из-под «Фанты».
— Вы на машине? — обрадовался он. — А я пешком. Думал, прогуляюсь. Прогулялся, называется.
Ольга выпрямилась. Спина привычно отозвалась тупой болью. Возраст. Как ни молодись, а позвоночник помнит год выпуска.
— Пойдемте, — она вытерла кисть о край банки. — Отмою вашего «Железного дровосека».
Они шли по узкой аллее между оград. Мужчина ступал осторожно, стараясь не задеть кусты сирени. Ольга отметила: ботинки у него были чистые. Старые, но чистые. Это был плюс. Виталик вечно ходил в грязных, утверждая, что грязь — это лечебная грязь, она к хорошему человеку не липнет.
— Павел, — представился он, когда Ольга открыла багажник своей «Тойоты».
— Ольга.
Она достала бутылку с бензином и ветошь.
— Лейте на руки, — скомандовала она.
Павел послушно подставил ладони. Бензин плеснул, растворяя серебрянку. Павел тер руки энергично, с остервенением. Ольга смотрела на его пальцы — крупные, с широкими ногтями. Руки рабочего человека. Или хирурга. Или пианиста, который давно не играл.
— Спасибо, — он вытер руки ветошью. — Вы меня спасли. А то ехать в автобусе в таком виде… Люди решат, что я робот Вертер.
Он улыбнулся. Улыбка у него была хорошая, открытая. В углу рта собрались морщинки — лучики.
— Не за что, — Ольга захлопнула багажник. — Вы часто здесь бываете?
Вопрос вырвался сам собой. Ольга прикусила язык. Какое ей дело? «Она спросила и пожалела. Зачем ей чужая жизнь, если своя не уложена в чемодан?»
— Раз в месяц, — ответил Павел. — Жена. Три года как.
«Вдовец», — отметила Ольга. Это был второй плюс. Разведенные мужчины за пятьдесят — это обычно либо алкоголики, либо маменькины сынки, которых жены выгнали за ненадобностью. Вдовцы — другое дело. Вдовцы умеют ценить то, что потеряли.
— Сочувствую, — дежурно сказала она.
— Да… — он помолчал. — А вы?
— Родители. Давно.
Повисла пауза. Не тягостная, а такая… рабочая. Как перекур.
— Вас подвезти? — вдруг спросила Ольга. И сама испугалась. Зачем? У неё планы: заехать в «Ашан», купить творог, дома включить сериал и лежать пластом. Зачем ей в машине чужой мужик, пахнущий бензином и серебрянкой?
Павел посмотрел на неё внимательно. Его глаза были серыми, спокойными. В них не было того мужского оценивающего блеска («годится — не годится»), от которого Ольга всегда ежилась. В них была благодарность. И усталость.
— Если вам не трудно, — сказал он. — До метро.
— Садитесь. Только газетку подстелите, а то испачкаете чехлы.
Они сели в машину. Ольга повернула ключ зажигания. Мотор привычно заурчал. В салоне пахло её духами — горьковатой полынью, и его бензином. Странный получился коктейль. Горький и взрывоопасный.
«Господи, что я делаю? — подумала Ольга, выруливая с кладбищенской парковки. — Мне сорок восемь лет. Я везу незнакомого мужчину. Зачем? Чтобы что?»
— У вас хороший вкус, — сказал Павел, глядя на приборную панель, где болтался смешной вязаный домовенок. — Сами вязали?
— Пациентка подарила. Я врач.
— А я инженер. Был. Теперь… так, консультирую.
Разговор не клеился, но молчание не давило. Ольга включила радио. Пели про то, что «все мы бабы стервы». Павел усмехнулся, но промолчал.
У метро она притормозила.
— Спасибо, Ольга, — он не спешил выходить. — Вы меня правда выручили. Может… может, я могу чем-то отплатить? Кофе? Или…
Он замялся. Видно было, что знакомиться на улицах (и тем более на кладбищах) он не привык.
— Не надо, — Ольга покачала головой. Ей вдруг стало страшно. Сейчас он попросит телефон. Потом позвонит. Придется говорить, встречаться, прихорашиваться, втягивать живот… Зачем? Чтобы через месяц узнать, что он храпит или пьет чай, прихлебывая из блюдца?
— Идите, Павел. Всего доброго.
Он кивнул, словно ожидая отказа.
— Всего доброго. Берегите спину. Оградки — это коварная вещь.
Он вышел и аккуратно закрыл дверь. Ольга смотрела, как он идет к метро — чуть сутулясь, засунув руки в карманы. Обычный мужчина. Не принц. Не герой. Просто человек в брезентовой куртке.
Она включила поворотник. Ей нужно было в «Ашан». За творогом.
Но почему-то вместо радости от привычного одиночества в груди закололо. Как будто она забыла на кладбище что-то важное. Не банку с краской. А что-то другое.
Сердечная недостаточность
Кабинет УЗИ напоминал аквариум: полумрак, гудение аппарата и ощущение, что время здесь течет гуще, чем на улице.
Ольга вытерла датчик салфеткой. Двадцать пятый пациент за день. Печень увеличена, желчный с перегибом, почки опущены. Люди приходили, ложились на кушетку, доверчиво подставляли бледные животы и ждали приговора. Ольга видела их насквозь. В буквальном смысле. И это знание почему-то мешало верить в богатый внутренний мир. Какой там мир? Сплошная перистальтика.
Зазвонил телефон. Катя. Дочь звонила: когда нужны деньги.
— Мам, привет. Ты на работе? — Нет, на Гавайях, танцую хулу, — Ольга зажала трубку плечом, заполняя протокол. — Мам, не язви. У меня тут сапоги… молния полетела. А ремонт стоит, как новые сапоги. — И что? — Мам, ну перекинь пару тысяч. Я с аванса отдам. — Ты с прошлого аванса еще за стоматолога не отдала. — Ну мам! Тебе жалко? Ты же врач, у вас там… — У нас тут что? Клад? — Ну ладно, не хочешь — не надо. Похожу в рваных. Простыну, умру, будешь знать.
Гудки. Ольга вздохнула. «Будешь знать». Она и так всё знала. Знала, что переведет. Знала, что Катя купит не ремонт молнии, а новую кофточку. Знала, что любовь — это когда тебя используют, а ты и рада быть полезной вещью.
Дверь приоткрылась. Без стука.
— У меня прием окончен, — рявкнула Ольга, не поднимая головы. — Запись на завтра в регистратуре.
— А мне только спросить.
Голос был знакомый. С хрипотцой. Ольга подняла глаза.
В дверях стоял Павел. В той же брезентовой куртке, только руки теперь были чистые, без серебрянки. Он мял в руках кепку, как школьник, которого вызвали к директору за разбитое стекло.
— Вы? — Ольга почувствовала, как предательски вспыхнули щеки. — Как вы меня нашли?
— Вы сказали: Ольга, врач-узист. Город маленький. Я обошел три поликлиники. В четвертой повезло.
— Это называется не «повезло», а «сталкинг», — Ольга сняла очки. — Вы маньяк, Павел?
— Нет. Я инженер.
Он прошел в кабинет и аккуратно прикрыл за собой дверь. В полумраке его лицо казалось еще более «потертым», но глаза смотрели весело и отчаянно.
— Что вам нужно? Бензин кончился?
— Сердце, — сказал он.
— Что — сердце?
— Барахлит. Колет вот тут, — он ткнул себя кулаком в середину груди. — Может, посмотрите? Вы же врач.
Ольга усмехнулась. «Он врал, и она знала, что он врет, и он знал, что она знает. Но игра уже началась».
— Раздевайтесь, — сухо сказала Ольга. — До пояса. Ложитесь на кушетку. Пеленка под голову.
Павел послушно начал расстегивать рубашку. Пуговицы не поддавались. Ольга смотрела на его неловкие движения и чувствовала странную смесь раздражения и жалости. Рубашка была свежая, клетчатая, но воротничок уже начал мохриться. Некому поменять.
Он лег. Тело у него было белое, рыхловатое, совсем не героическое. «Не Аполлон, — отметила Ольга, нанося холодный гель на датчик. — Обычный дядька. Срок годности — пятьдесят два года. Уцененный товар».
Она прижала датчик к его груди. На экране запульсировало, забилось серое пятно. Клапаны хлопали, как створки старых ворот.
— Дышите… Не дышите.
Павел замер. В тишине было слышно, как гудит трансформатор.
— Ну что там? — спросил он шепотом. — Жить буду?
— Будете, — Ольга поводила датчиком. — Левый желудочек в норме. Аорта не расширена. Небольшая гипертрофия, но это возрастное. У всех нас сердце уже не новое, пробег большой.
Она убрала датчик. Протянула ему салфетку.
— Вытирайтесь. Здоровы вы, Павел. Как бык.
Он сел, вытирая липкую грудь. Посмотрел на неё снизу вверх.
— Значит, здоровы… Жаль.
— Почему жаль? Хотите инфаркт?
— Хочу повод, — он начал застегивать рубашку. Опять не в ту петлю. — Я ведь, Ольга, не лечиться пришел. Я вас увидеть хотел.
Ольга отвернулась к компьютеру, делая вид, что заполняет карточку. Пальцы дрожали.
— Увидели? — спросила она, глядя в монитор. — Убедились, что я старая, вредная тетка в белом халате?
— Убедился, — кивнул он. — Что вы красивая. И одинокая. Как я.
— Я не одинокая. У меня дочь. И работа. И дача.
— И у меня дача. И теща на кладбище. А поговорить вечером не с кем. Телевизор бубнит, а ты ему: «Дурак ты, Малахов», а он не отвечает.
Ольга фыркнула. Смех вырвался неожиданно, как чих.
— Павел, идите. У меня отчет.
— Ольга, — он встал, комкая кепку. — У меня кран течет. На кухне. Капает и капает, спать не дает. Я починил, а он снова. Может, вы посмотрите?
— Я?! — Ольга опешила. — Я врач, а не сантехник!
— Нет, я имею в виду… Я бы починил ваш кран. Если у вас течет. Я инженер, я умею. А вы бы меня чаем напоили.
Ольга посмотрела на него. Стоит взрослый мужик, седой уже, и несет чушь про краны. И так страшно ему получить отказ, что он готов притвориться сантехником, клоуном, кем угодно.
«Господи, — подумала она. — Зачем мне это? Чужие проблемы, чужие запахи, чужие носки…»
Но вместо «нет» она вдруг услышала свой голос:
— У меня не течет кран, Павел. У меня полка в прихожей отвалилась. Три месяца стоит в углу.
Лицо Павла просветлело, как будто ему сообщили, что он выиграл в лотерею.
— Полка! Это же отлично! Это я мигом. Дрель у меня есть. Когда?
— Сегодня нельзя. Я устала. Давайте… в субботу. В пять.
Она быстро написала адрес на клочке бумаги и протянула ему, стараясь не касаться пальцев.
— Спасибо, — он спрятал бумажку в нагрудный карман, к самому сердцу. — Я приду. Я не опоздаю.
Он вышел, тихо прикрыв дверь.
Ольга осталась сидеть в темноте. Экран аппарата УЗИ мерцал, показывая застывший кадр чьего-то чужого сердца.
Она взяла телефон. Открыла приложение банка. Перевела Кате три тысячи.
«Ладно, — подумала она. — Пусть купит кофточку. Может, хоть у неё молния не разойдется».
Шарлотка и перфоратор
В субботу Ольга проснулась с ощущением, что ей предстоит экзамен. Или свадьба. Или расстрел.
Она трижды помыла пол в прихожей. Зачем? Павел придет сверлить стену, будет пыль. Значит, мыть надо после. Но Ольга мыла до. Ей казалось, что если пол будет сиять, это как-то оправдает присутствие постороннего мужчины в доме.
Потом она испекла шарлотку. Самую простую: три яйца, стакан муки, стакан сахара, яблоки антоновка. Запах поплыл по квартире — уютный, теплый запах детства и благополучия.
«Дура, — сказала себе Ольга, глядя в зеркало. — Старая дура. Ты еще бантик привяжи. Он идет вешать полку, а не свататься».
Она надела старые джинсы и свитер. Подумала. Переоделась в домашнее платье. Снова подумала. Вернулась в джинсы, но накрасила ресницы.
Ровно в пять раздался звонок. Не длинный, не короткий — уверенный.
Павел стоял на пороге. В руках — чемоданчик с инструментами и маленький букет астры. Осенние цветы. Грустные и стойкие.
— Это вам, — он протянул цветы. — А это — полке.
— Спасибо, — Ольга взяла букет. — Проходите. Тапочки вот. Синие. Бывшие… гостевые.
Она чуть не сказала «бывшего мужа». «Язык — враг мой, но друг правды».
Павел разулся, прошел в прихожую. Осмотрел висящую на одном гвозде полку. Потрогал стену.
— Дюбеля нужны восьмерка, — констатировал он. — У меня есть. Бетон или кирпич?
— Не знаю, — честно призналась Ольга. — Для меня стена — это то, во что я упираюсь лбом последние десять лет.
Павел усмехнулся. Достал дрель.
— Сейчас узнаем.
Через минуту квартира наполнилась звуком, которого Ольга боялась и ненавидела — визгом перфоратора. Но сегодня этот визг почему-то не раздражал. Наоборот. Он означал, что в доме есть мужчина. Что проблемы решаются не силой воли и не слезами, а победитовым сверлом.
Ольга стояла в дверях кухни и смотрела на его спину. Широкую, в клетчатой рубашке. Он работал споро, без суеты. Не чертыхался, не ронял шурупы.
— Готово, — он повесил полку, проверил уровнем. — Висит. Можно слона ставить.
Ольга провела рукой по дереву. Полка держалась намертво.
— Спасибо, Павел. Вы… волшебник.
— Я инженер, — он сложил инструменты. — А волшебник — это тот, кто придумал ударную дрель.
— Пойдемте пить чай. Я пирог испекла. Случайно.
На кухне было тепло. Павел ел шарлотку, и по тому, как он ел — аккуратно, до последней крошки, — Ольга поняла, что домашней еды он не видел давно.
— Вкусно, — сказал он. — Как у мамы. Моя жена не пекла. Она… она ученым была. Ей некогда.
— А я просто врач. Мне есть когда.
Они сидели и молчали. Тишина была не пустой, а наполненной. Словно два одиночества встретились, обнюхали друг друга и свернулись клубочком на одном диване. Ольга чувствовала, как внутри разжимается пружина, которая была взведена годами.
— Ольга, — Павел накрыл её руку своей. Ладонь у него была теплая, сухая и шершавая. — Я хотел спросить…
Звук открываемого замка прозвучал как выстрел.
Ольга дернулась, выдернула руку. В прихожей что-то грохнуло, зашуршали пакеты.
— Мам! Ты дома? — голос Кати был звонким, требовательным. — Мам, я ключи от дачи потеряла, представляешь? Мне срочно дубликат нужен, а денег по нулям!
Катя влетела в кухню, не разуваясь. В яркой куртке, с растрепанными волосами, она заполнила собой всё пространство.
И замерла.
Ольга увидела эту сцену глазами дочери: кухня, недоеденный пирог, мама с красными пятнами на щеках и какой-то чужой лысеющий мужик в клетчатой рубашке.
— Ой, — сказала Катя. В её голосе не было смущения. Было удивление пополам с брезгливостью. — У нас гости?
Павел встал. Он сразу как-то ссутулился, стал меньше ростом. Снова превратился в «дачника-неудачника».
— Добрый вечер, — сказал он. — Я… я полку вешал.
— Полку? — Катя перевела взгляд на мать. В глазах читалось: «Мама, ты что, на помойке его нашла?» — А, ну понятно. Мам, мне деньги нужны. Прямо сейчас. Такси внизу ждет.
Ольга почувствовала, как краска стыда заливает лицо. Ей было стыдно перед Павлом за дочь. И стыдно перед дочерью за Павла. И стыдно перед собой за этот стыд.
— Катя, поздоровайся, — тихо сказала она.
— Здрасьте, — буркнула Катя, не глядя на Павла. — Мам, счетчик тикает. Дай тысячу.
Павел суетливо начал собирать чемоданчик.
— Я пойду, Ольга. Спасибо за чай. Очень вкусно. Правда.
— Павел, подождите… — Ольга сделала шаг к нему.
— Нет-нет, мне пора. Там… собака не кормлена. Теща… то есть памятник. До свидания.
Он бочком протиснулся мимо Кати, которая демонстративно отошла к окну, чтобы не испачкаться об его рабочую куртку.
Хлопнула входная дверь.
В кухне повисла тишина. Запах шарлотки вдруг стал приторным и тошным.
— Ну ты даешь, мам, — Катя взяла кусок пирога, откусила. — Кто это? Сантехник? Ты его еще и кормишь?
— Это мой знакомый, — голос Ольги дрожал. — И он починил полку, которую твой муж не мог прибить полгода, пока вы здесь жили.
— Ой, началось, — Катя закатила глаза. — Опять старая песня. Мам, дай тысячу, а? Я правда тороплюсь.
Ольга молча вышла в комнату, достала кошелек. Вынула купюру.
Вернулась и положила деньги на стол.
— Бери. И уходи.
— Мам, ты чего? Обиделась? Из-за этого… дядьки? — Катя искренне не понимала. — Ну хочешь, я его в следующий раз чаем напою? Если он руки помоет.
— Уходи, Катя.
Когда дочь убежала, Ольга села на табуретку. На столе стояла чашка Павла. Недопитый чай остыл.
Она посмотрела в коридор. Полка висела идеально ровно. Крепко. На века.
Только ставить на неё было нечего. Кроме одиночества.
Врачебная тайна
Неделя прошла как затяжной дождь. Вроде и не ливень, а сыро, серо и ноги промокли.
Ольга ходила на работу, смотрела в черно-белые мониторы УЗИ, писала заключения: «эхогенность повышена», «структура неоднородна». У неё самой структура жизни стала неоднородной. В ней появилась дыра.
Полка в прихожей висела идеально ровно. Ольга специально купила уровень, проверила. Пузырек воздуха замер строго посередине. Идеально. И невыносимо.
Каждый вечер она смотрела на эту полку и чувствовала себя предателем. Она предала Павла. Позволила дочери вытереть о него ноги, а сама промолчала, сунув ему тысячу, как подачку.
«Гордость — это роскошь богатых, — подумала Ольга, глядя на свое отражение в темном окне троллейбуса. — А нищие духом гордыми быть не могут. Им не по карману».
В пятницу она не выдержала.
В регистратуре поликлиники пахло пыльной бумагой и хлоркой. Ольга, пользуясь тем, что регистраторша Люся ушла пить чай, нырнула за перегородку.
Буква «К». Каминский, Капустин, Карасев… Карпов? Нет. Ковалев.
Вот. Павел Ковалев. 1972 года рождения. Адрес: улица Зеленая, дом 5, квартира 40.
Ольга сунула карточку в карман халата. Сердце колотилось так, словно она крала государственную тайну, а не адрес одинокого мужчины с гипертрофией левого желудочка.
Вечером она поехала на Зеленую улицу.
Район был старый, пятиэтажный. Дворы заросли тополями, которые сейчас, в октябре, стояли голые и черные, как перевернутые метлы. У подъезда сидели две старухи — вечные стражи нравственности. Они проводили Ольгу взглядами, в которых читался рентген: «Ишь, вырядилась. К кому? Не к нам. Значит, гулящая».
Ольга поднялась на четвертый этаж. Лифта не было. Одышка перехватила горло. «Вот тебе и любовь, — усмехнулась она про себя. — Пока долезешь до счастья, инфаркт хватит».
Дверь была обита дерматином, из которого местами торчала вата. Звонок не работал — торчали два проводка.
Ольга постучала.
Тишина. Потом шаркающие шаги.
Дверь открылась.
Павел стоял в тренировочных штанах с вытянутыми коленками и в майке-алкоголичке. В одной руке он держал сковородку, в другой — вилку. Пахло жареной картошкой. Запах был такой домашний, такой сиротский, что у Ольги защипало в носу.
— Вы? — Павел не опустил сковородку. Он смотрел на неё так, словно увидел привидение. Или налогового инспектора.
— Я, — сказала Ольга. Голос предательски сел. — Здравствуйте, Павел.
— Здравствуйте, — он растерянно оглядел себя, майку, сковородку. — А я тут… ужинаю.
— Я вижу. Приятного аппетита.
Пауза затянулась.
— Вы что-то забыли? — наконец спросил он. В голосе не было радости. Была настороженность. Побитая собака второй раз за колбасой не подходит.
— Да, — соврала Ольга. — Вы забыли у меня перчатки.
Она протянула ему пару новых, с этикеткой, мужских перчаток, купленных полчаса назад в переходе.
Павел посмотрел на перчатки. Потом на Ольгу.
— Ольга, — сказал он тихо. — Я не ношу перчаток. У меня руки горячие.
— Берите, — она сунула ему перчатки прямо в руку со сковородкой. — И не спорьте с врачом. Вам вредно мерзнуть.
Он стоял и смотрел на неё. В его глазах, серых и усталых, начало таять выражение обиженной отчужденности.
— И еще, — Ольга вздохнула, словно перед прыжком в ледяную воду. — Я пришла сказать, что полка висит отлично. Но на ней пусто. И в доме пусто. И дочь моя… она дура, Павел. Молодая, эгоистичная дура. А я старая дура, что её послушала.
Павел поставил сковородку на тумбочку в прихожей. Прямо на газету.
— Проходите, — сказал он просто. — Картошка стынет.
Ольга переступила порог. В квартире пахло не только картошкой, но и старыми книгами, табаком и одиночеством. Тем самым запахом, который она так ненавидела у себя дома, но который здесь показался ей вдруг родным и теплым.
— Тапочек нет, — развел руками Павел. — Женских.
— Ничего, — Ольга начала расстегивать пальто. — Я со своими.
— В смысле? — не понял он.
— В смысле — я привыкла ходить босиком. Если пол чистый.
— Пол чистый, — серьезно кивнул Павел. — Я помыл. Ждал, вдруг кто придет.
— Кто?
— Кто-нибудь. С перчатками.
Гарантийный талон на счастье
Прошел месяц. Ноябрь в этом году выдался на редкость бесснежным и темным, как будто город накрыли грязным ватным одеялом. Но в кухне у Ольги было светло.
На столе, под абажуром, кипел электрический чайник. Павел сидел на «своем» месте — спиной к окну — и чинил тостер.
— Тут контакт отошел, — бормотал он, орудуя маленькой отверткой. — Пружина ослабла. Но это ничего. Мы её подтянем. Металл устал, Оля. У всего есть предел прочности.
Ольга резала сыр. Она смотрела на макушку Павла, на которой просвечивала лысина, и думала, что «усталость металла» — это про них. Они оба устали. У них обоих пружины ослабли. Но если их подтянуть, если скрепить правильным винтиком, то механизм еще поработает. И, может быть, даже поджарит самые вкусные гренки в мире.
В прихожей на полке — той самой, с которой всё началось, — теперь лежали не только её ключи и квитанции за свет. Там лежала кепка Павла. И его перчатки. Те самые, которые она ему купила. Он их носил. Сказал: «Раз доктор прописал, надо носить. Медицина — сила».
Зазвонил телефон.
Ольга вздрогнула. Нож звякнул о тарелку. Она знала этот рингтон — «Полет валькирий». Катя.
Павел поднял голову. В его взгляде не было страха, как в прошлый раз. Было спокойное ожидание. Как у человека, который знает: он дома, и выгнать его отсюда может только хозяйка, а не пришлая стихия.
Ольга вытерла руки полотенцем. Нажала «Ответить».
— Мам! — голос Кати был, как всегда, на полтона выше нормы. — Мам, ты дома? Слушай, это катастрофа! Этот идиот, мой муж, опять забыл оплатить интернет! А мне срочно нужно отправить отчет! Я сейчас приеду к тебе, ладно? Через двадцать минут буду!
Раньше Ольга сказала бы: «Конечно, доченька, беги, я сейчас бутерброды сделаю». Раньше Ольга начала бы суетиться, прятать мужские ботинки, чтобы не травмировать «нежную психику» дочери.
Ольга посмотрела на Павла. Он аккуратно закручивал последний винтик в тостер. Он был здесь. Он был настоящим. И он был ей нужен.
— Нет, Катя, — сказала Ольга.
В трубке повисла тишина. Такая плотная, что казалось, связь оборвалась.
— Что «нет»? — переспросила дочь. Тон сменился с требовательного на обиженный. — Мам, ты не поняла? Мне работать надо!
— Я поняла. Но приезжать не надо.
— Почему? Ты заболела? У тебя давление?
— У меня гости, — Ольга улыбнулась Павлу. Тот подмигнул ей и нажал рычажок тостера. Спирали внутри начали краснеть, наливаясь уютным жаром.
— Гости? — фыркнула Катя. — Тетка Ленка, что ли? Так она потерпит! Мам, это срочно!
— Это не тетя Ленка. Это Павел. И мы ужинаем.
— Павел? — голос дочери зазвенел. — Тот… сантехник? Мама! Ты что, с ума сошла? Ты опять пустила его в дом? После того, как он сбежал?
— Он не сбежал, Катя. Я его вернула. И больше он никуда не уйдет.
— Мама, тебе скоро пятьдесят! — закричала Катя. — Люди засмеют! Зачем тебе этот… старый…
— Затем, что он чинит тостеры, — перебила Ольга. — И полки. И жизнь.
— Что? Мам, ты пьяная?
— Нет, Катя. Я счастливая. И, кстати, интернет можно оплатить с телефона. Попробуй. Это развивает самостоятельность.
Ольга нажала отбой. И, подумав секунду, выключила звук.
— Ну вот, — сказала она, садясь за стол. — Готово.
— Готово, — эхом отозвался Павел.
Щелкнул тостер, выбрасывая два румяных, горячих кусочка хлеба.
— Работает, — удовлетворенно констатировал Павел. — Я же говорил: тут главное — контакт. Если контакт хороший, то и старая пружина еще послужит.
Ольга взяла горячий хлеб. Он обжигал пальцы, пах теплом и надеждой.
— Знаешь, Паша, — сказала она, намазывая масло. «Жизнь — это не то, что с тобой происходит, а то, как ты на это реагируешь».
— А я скажу проще, — Павел накрыл её ладонь своей. — Хорошо сидим, Оля.
За окном шел холодный ноябрьский дождь, смывая следы одиночества. А на кухне пахло поджаренным хлебом и поздней, но такой нужной любовью. Срок годности которой, как оказалось, еще не истек.
