Три пиона

— Девочки, гляньте! Соня! Ты, что ли?

Голос у Вики звонкий, на полрынка. Соня вжала голову в плечи и натянула панаму до самых бровей, но поздно было — три фигурки уже плыли к прилавку сквозь субботнюю толчею. Впереди Вика — белые джинсы, очки на макушке, телефон наготове, как удостоверение.

— Это же наша Соня! — Вика всплеснула руками так, будто встретила её не у цветочного ряда, а на Луне. — Девочки, снимайте. Сонь, скажи на камеру: пионы по сто пятьдесят! Ну скажи, чего ты.

Подружки захихикали. Телефон смотрел на Соню чёрным глазком, и от этого глазка у неё похолодели руки. Она стояла между вёдрами с пионами — белыми, розовыми, тёмными, винными — и не знала, куда деть ни руки, ни себя.

— Брать что будете, красавицы? — Из-за Сониного плеча выдвинулась баба Лида. Невысокая, в клеёнчатом фартуке, голос — как у диктора, объявляющего электрички. — Нет? Тогда шагайте, не заслоняйте товар. Цветы света просят.

— Да мы просто… — Вика опустила телефон. — Мы поздороваться.

— Поздоровались — и с Богом. — Баба Лида повела подбородком, как шлагбаум опустила.

Вику с подружками унесло к рядам с клубникой. Соня стояла красная, как самый тёмный пион в среднем ведре.

— Чего сжалась? — не глядя, спросила баба Лида, перебирая стебли. — Стоишь — стой прямо. С твоего места тебя ещё никто не прогонял.

Легко ей было говорить. А у Сони к вечеру телефон разрывался так, что пришлось его положить экраном вниз и накрыть подушкой.

***

Если по порядку, то началось всё не с пионов, а со стиральной машины.

В апреле машина охнула, стукнула и встала навсегда. Мастер посмотрел, посвистел и назвал такую цену за ремонт, что мама только усмехнулась. Стирали месяц руками, в ванной, и Соня видела, какие у мамы к ночи делаются пальцы — белые, разбухшие, в трещинках от порошка.

Мама, Вера, работала на почте. Вечерами, три раза в неделю, мыла полы в конторе через дорогу — про это в семье не говорили, просто мама уходила «на вторую» и возвращалась к десяти. Отец жил в другом городе, в другой семье, и деньги присылал так, как иные поздравляют с праздниками: к Новому году, к Егоркиному дню рождения и ещё когда вспомнит. Егорке, Сониному младшему брату, было восемь, он коллекционировал крышки от лимонада и в семейную арифметику пока не вникал.

А в мае в классном чате появилось объявление: выпускной у девятых — двадцать седьмого июня, в кафе у парка, с родителей по три с половиной, девочкам — платья, мальчикам — как получится.

Вика в тот же день выложила фотографии из примерочной: пять платьев, одно другого пышнее. «Не могу выбрать. Спасайте». Спасали всем классом до полуночи.

Соня посчитала на бумажке. Платье, какое хотелось — простое, васильковое, без всяких воланов, она видела его в торговом центре, — стоило без малого десять тысяч. Туфли — ещё три с половиной. В копилке у Сони лежало одна тысяча двести, и та осталась с зимы.

— Сошьём, — сказала мама, не отводя глаз от кастрюли. — Ткань возьмём, у меня выкройки с девичества остались. Будешь лучше всех.

— Ага, — сказала Соня.

Мамы она не стыдилась. Вот ни капельки, никогда — ни её почты, ни её ведра с тряпкой, ни куртки её старой. Когда одноклассницы хвастались, у кого мама где, Соня молчала не от стыда, а потому что про своё, про тёплое, вслух не говорят. Но тут было другое. Тут было платье, сшитое из жалости к их кошельку, и мамины белые разбухшие пальцы с иголкой по ночам — поверх почты, поверх полов в конторе. Вот этого Соня вынести не могла.

Ночью она лежала и считала. Утром решила: заработает сама.

***

Баба Лида жила в их подъезде, на первом этаже. Под её окнами цвёл палисадник, каких в районе больше не водилось, а за городом, на шести сотках, у неё было целое цветочное хозяйство — Соня знала, потому что каждую весну баба Лида таскала оттуда ящики с рассадой и торговала ею на рынке.

В начале мая Соня столкнулась с ней у подъезда. Баба Лида стояла над ящиками с помидорной рассадой и держалась за поясницу.

— Чего смотришь, Софья? — Она всех в доме звала полными именами, как по списку. — Раз смотришь — берись. Спина у меня нынче не казённая.

Соня перетаскала все ящики к остановке, потом — в маршрутку, потом от маршрутки. Баба Лида шла рядом и командовала, какой ящик нести как. У прилавка она посмотрела на Сонины руки, на её сбитое дыхание и сказала неожиданно:

— А ты не белоручка. В субботу что делаешь?

— Ничего…

— Вот и не ври, что ничего. В субботу работаешь. По пятьсот за базарный день, бойко пойдёт — накину. Перчатки дам. Воду таскать, стебли резать, вёдра двигать. К выручке не лезь — деньги принимаю я. Поняла?

У бабы Лиды была жестяная коробка из-под леденцов, старая, с потёртой крышкой. Туда шла вся выручка, и коробку эту она держала при себе, как сердце.

Соня посчитала в уме — она вообще хорошо считала, по алгебре пятёрка была честная. Май, июнь, суббота-воскресенье, да перед выпускными и в будни люди пионы метут… Выходило, что к двадцать седьмому июня можно успеть.

— Поняла, — сказала Соня. — А начинать когда?

— А вот в субботу и начинать. Панаму надень, голову напечёт.

Панаму Соня нашла дома — старую, серую, с обвисшими полями. Натянула её тогда по самые брови и подумала: вот и хорошо, вот и не узнает никто.

***

Первая суббота прошла как в тумане. Соня шарахалась от каждого школьного лица, путала пионы с-под среднего ведра и крайнего, облилась водой и на вопрос «почём?» однажды просто онемела — стояла и смотрела, как рыба на берегу. Покупательница пожала плечами и ушла.

— Та-ак, — сказала баба Лида, когда схлынуло. — Запоминай, Софья. Пион воду любит, а покупатель — слово. Молчишь — он мимо идёт. «Утром резала, понюхайте» — четыре слова, а ведро пустое к обеду.

— Я стесняюсь, — честно сказала Соня.

— А ты не себя продаёшь, ты цветы продаёшь, — отрезала баба Лида. — На цветы и пусть смотрят. Не стой столбом, столбам не платят.

Рынок оказался целой страной, и страна эта Соню приняла. Напротив торговала зеленью тётка Люба — у неё редиска лежала пучками, как салют, и она через проход кричала бабе Лиде новости про зятя. Через два места дед Гриша продавал берёзовые веники и всем покупателям ставил диагнозы: «Тебе, милая, с дубовым надо, у тебя спина сидячая». К полудню по ряду плыл запах — укроп, клубника, мокрая газета, пионы. Соня выучилась заворачивать букеты в газетный кулёк так, чтобы головки смотрели наружу, а стебли не текли, выучилась с одного взгляда отличать бутон, который раскроется к завтрему, от того, что простоит неделю.

К концу второй недели она поймала себя на странном: ей нравилось. Нравилось, что утром вёдра полные, а к вечеру пустые. Нравилось пересчитывать про себя, на сколько наторговали. Нравилось, когда хмурая женщина нюхала пион и у неё разглаживалось лицо.

— Берите пару, — сказала однажды Соня мужику, который мялся над ведром. — Жене и тёще. Дома теплее будет.

Мужик хохотнул и взял четыре. Баба Лида посмотрела на Соню сбоку, как на рассаду, которая вдруг зацвела раньше срока.

— Шустра, — сказала только. — Торгуй весело, считай трезво.

Дома рос тайник — коробка из-под зимних сапог на антресолях. Соня прятала туда заработанное и врала маме, что по субботам готовится к экзаменам у Алёнки. Алёнка, подруга с одной парты, прикрывала её честно, но каждый раз ахала в трубку: «Сколько-сколько за день? Ничего себе. А меня возьмут?» Экзамены Соня, кстати, сдала — между вёдрами, с учебником на коленях в обеденное затишье. Голова от рынка работала только злее.

Мозоль от секатора на правой ладони стала твёрдой, как пуговица. Руки покрылись цыпками, маникюр облез. Вика в классе показывала новый — с камушками. Соня сидела, спрятав пальцы в рукава, и молчала. Ей было что прятать, и это «что» лежало на антресолях и росло.

***

После той субботы, когда Вика нашла её у прилавка, видео появилось в классном чате к ночи.

Соня в панаме, между вёдрами, красная, глаза в землю. Подпись: «Топ-продажница года)) налетай, пионы по сто пятьдесят, на выпускной как раз заработает». Смайлики. Двадцать смайликов. Кто-то приписал: «А чё, у неё мама вроде уборщица? Семейный подряд»). Алёнка билась в чате, как воробей о стекло: «Завидуйте молча!» — но её заклевали смайликами же.

Соня прочитала всё. Потом ещё раз. Потом выключила телефон, засунула его под матрас, а панаму, которая висела на гвоздике в прихожей, сдёрнула и шваркнула в мусорное ведро.

Утром достала. Отряхнула. Но к бабе Лиде пошла не работать, а отказываться.

— Я больше не приду, — сказала она в дверях, глядя на коврик. — Вы извините. Я не могу больше.

Баба Лида не удивилась. Посторонилась:

— Зайди. Чаю налью, раз такое дело.

На кухне у неё пахло геранью и валокордином. На серванте, за стеклом, стояли грамоты — старые, с выцветшими буквами, и фотография: молодая женщина у швейной машины, смеётся.

— Это я, — кивнула баба Лида. — Сорок лет на швейной фабрике. Передовик, наставник молодёжи, вон грамот сколько — хоть стены оклеивай. А в девяносто третьем фабрика встала, зарплату перестали возить вовсе. У меня Ольга в десятом классе, кормить надо. И пошла я, Софья, на этот самый рынок. Колготками торговала с раскладушки.

Она налила чаю, подвинула Соне сахар.

— Первый месяц стояла — как ты в той панаме. От своих фабричных пряталась. Идёт мимо знакомая — я за раскладушку, будто шнурок завязываю. Стыдно-о… — Она протянула это «стыдно» длинно, с усмешкой, как больной зуб показала. — А потом одна моя же ученица мимо прошла, глаза отвела — пожалела меня, значит. И так меня зло взяло. Я что — ворую? Я дочь поднимаю. Стыдно, Софья, даром хлеб есть да чужое брать. А свой заработок стыдным не бывает. Ни колготки, ни пионы, ни полы мыть.

Соня сидела, обхватив чашку, и молчала. Про полы — это баба Лида знала, про что говорила. Все в подъезде всё знают.

— Они ж теперь смеяться будут, — выдавила Соня. — Всё лето. Видео это…

— Будут, — спокойно согласилась баба Лида. — Неделю. Потом у них своё что-нибудь случится, посмешнее. А ты вот что реши: завтра воскресенье, день базарный. Не выйдешь — выходит, они тебя с рынка прогнали. С твоего места, которое ты горбом заработала. Кто работает — того и место, так старые люди говорили. А выйдешь — значит, место твоё и есть.

Соня смотрела в чашку. В чашке плавал чаинками целый расклад её жизни.

— Перчатки мои где? — спросила она наконец.

— В сарайке, где и были, — сказала баба Лида и в первый раз за разговор улыбнулась.

***

В воскресенье Соня вышла. И в следующую субботу вышла. Панаму больше не натягивала на брови — жарко станет, сдвинет на затылок, и всё.

А ещё через субботу, в самый разгар дня, она подняла глаза от ведра и увидела маму.

Мама стояла через проход, у тётки Любиной редиски, и смотрела на неё. Не хмуро, не строго — просто смотрела, и по этому взгляду Соня сразу, насквозь поняла: знает. Всё знает. Видео ей переслала какая-нибудь добрая душа из родительского чата, и про субботы у Алёнки она теперь тоже всё поняла.

У Сони ноги стали ватные. Сейчас подойдёт, возьмёт за руку и поведёт домой через весь рынок, как маленькую.

Мама подошла. Постояла. Понюхала тёмный пион в крайнем ведре.

— Почём пионы у вас? — спросила она.

— По сто пятьдесят… — прошептала Соня.

— Мне три, — сказала мама. — Вот этих, винных. Самых лучших.

Соня резала стебли наискось — руки дрожали, и она про себя на них прикрикнула: не дрожать. Завернула в газету, головками наружу, как учила баба Лида. Мама раскрыла кошелёк и отсчитала, и Соня сдачу отдала до копеечки, потому что баба Лида смотрела, а у бабы Лиды с кассой строго.

— Спасибо, — сказала мама и понюхала букет. — Мне цветы знаешь когда последний раз покупали? Соседка вон в прошлом году веник подарила, дед Гриша заворачивал… — Она вдруг засмеялась, и от этого смеха у Сони всё внутри отпустило. — Дома поговорим, торговля.

Вечером дома пионы стояли в эмалированном кувшине посреди стола, и Егорка ходил кругами:

— У нас праздник, что ли?

— Праздник, — сказала мама.

Когда Егорка уснул, Соня вытащила с антресолей сапожную коробку и поставила перед мамой. Мама открыла, посмотрела на ровные стопочки — пятисотки к пятисоткам, сотни к сотням, сверху бумажка с карандашным столбиком: сколько, когда, за что.

— На платье хватает, — сказала Соня. — Васильковое, в торговом центре. И на туфли. И ещё остаётся — добавим, машинку купим. Хватит уже руками-то.

Мама молчала. Потом встала, отвернулась к окну и долго-долго мыла под краном чистую чашку.

— Гордая ты у меня, — сказала она наконец куда-то в окно. — Что ж ты молчала-то, дура моя дорогая?

— А я в кого? — спросила Соня.

Мама фыркнула в рукав. Так они и не выяснили — обе в кого-то.

— Только панаму эту страшную выкинь, — сказала мама, поворачиваясь. — Торговать — так с открытым лицом.

***

Выпускной был двадцать седьмого, в том самом кафе у парка, и ничего особенного там не случилось — а это, если разобраться, и было самое лучшее.

Соня пришла в васильковом платье, простом, без воланов, и в новых туфлях, которые почти не жали. Цыпки на руках она замазала маминым кремом, а прятать ничего не стала — ни рук, ни глаз. Вика была в пышном, переливалась, как ёлка, и к середине вечера у неё сломался каблук, и она плакала в фойе, и Соня молча принесла ей из гардероба запасные балетки, которые Алёнка взяла «на всякий пожарный». Вика посмотрела снизу вверх, шмыгнула:

— Спасибо… Слушай, а платье у тебя ничего такое. Где брала?

— В магазине, — сказала Соня. — На свои.

И пошла танцевать. Видео из чата к тому времени уже утонуло под фотографиями чьей-то новой собаки — баба Лида как в воду глядела: у людей нашлось посмешнее.

***

В первую субботу июля пионы отходили — баба Лида привезла последние, тёмные, поздние, и к ним первые лилии, от которых на весь ряд стоял праздничный дух.

С утра она вдруг сняла фартук:

— Посижу-ка я у Любы, ноги пристрою. А ты — за меня.

И коробку из-под леденцов — ту самую, жестяную, с потёртой крышкой, — сунула Соне под локоть. Как ничего особенного. Как будто не было в начале никакого «к выручке не лезь».

Соня осталась за прилавком одна. Поправила вёдра, переставила лилии на свет.

— Девочка, а пионы свежие у тебя? — Женщина с сумкой на колёсиках остановилась, прищурилась недоверчиво.

— Утром резала, — сказала Соня и голову не опустила. — Понюхайте. Берите, не пожалеете — последние, теперь только на тот год.

Женщина взяла пять. Соня отсчитала сдачу, щёлкнула крышкой жестяной коробки и крикнула через проход тётке Любе, чтоб передала бабе Лиде: пионы — всё, ушли.

А серая панама так и осталась висеть в сарайке на гвозде. Соня её больше не надевала. Незачем стало.