Глава 15
Начала рассказа — здесь…
Весна набирала обороты.
Апрель выдался тёплым — почти летним. На деревьях проклюнулась первая зелень, птицы вернулись с юга, город встряхнулся после долгой зимы.
Катю отдали в детский сад.
Решение далось непросто — Ника сомневалась, Антон уговаривал.
— Ей нужно общение, — убеждал он. — Дети, игры, нормальная жизнь. Она и так слишком долго была одна.
— А если обидят? Не примут?
— Тогда заберём. Но попробовать надо.
В первый день Катя вцепилась в Нику мёртвой хваткой.
— Не уходи, — шептала. — Пожалуйста. Не бросай меня.
— Солнышко, я вернусь. Через несколько часов. Обещаю.
— А вдруг не вернёшься? Как мама?
Ника присела перед ней. Взяла за руки.
— Послушай меня, — сказала она твёрдо. — Я никуда не денусь. Никогда. Что бы ни случилось. Ты — моя дочь. А мамы своих детей не бросают.
Катя смотрела на неё — долго, не мигая.
— Обещаешь?
— Обещаю.
— Честно-честно?
— Честно-честно.
Катя разжала пальцы. Сделала шаг к воспитательнице. Оглянулась.
— Ты придёшь ровно в пять?
— Ровно в пять.
— Буду ждать у окна.
— Жди.
Ника ушла — на ватных ногах, с комком в горле. Сидела в машине, смотрела на здание садика и еле сдерживалась, чтобы не вернуться.
В пять она уже топталась у входа. Катя выбежала навстречу — растрёпанная, перемазанная краской, сияющая.
— Мы рисовали! — затараторила она. — И в догонялки играли! И Маша сказала, что у меня красивые косички!
Ника стиснула её в объятиях.
— Понравилось?
— Очень! Можно завтра опять?
— Можно. Конечно, можно.
***
Жизнь вошла в колею.
С утра — детский сад, потом Антон на работу, Ника по делам. Вечером — все вместе: ужин, игры, сказка на ночь. В выходные — парк, бабушка Зина, иногда кино или зоопарк.
Обычная жизнь. Нормальная. Та самая, о которой Ника мечтала годами.
И всё-таки что-то не отпускало.
Кошмары. Приходили реже, но не исчезли совсем. Ника просыпалась среди ночи, задыхаясь, в холодном поту. Антон обнимал, успокаивал, бормотал что-то ласковое и бессмысленное.
— Это пройдёт, — говорила психолог. — Со временем. Травма такого масштаба не рассасывается за месяцы. Иногда на это уходят годы.
— А если не пройдёт никогда?
— Тогда научитесь с ней жить. Это тоже выход.
Ника кивала. Принимала.
Но иногда — когда оставалась одна, когда Катя была в саду, а Антон на работе — накатывало. Страх, тревога, ощущение, что всё вокруг — сон, морок, который вот-вот развеется.
Она научилась справляться. Дышать, считать до десяти, звонить психологу. Иногда просто сидела и ждала, когда отпустит.
Отпускало. Всегда.
***
В конце апреля пришло письмо.
Обычный конверт, без обратного адреса. Ника достала его из ящика, повертела в руках.
Внутри — один лист. Напечатано, без подписи.
«Я не забыл. Никогда не забуду. Жди».
Ника выронила бумагу. Зажала рот ладонью.
Антон нашёл её в прихожей — бледную, трясущуюся, с остекленевшим взглядом.
— Что? Что случилось?
Она молча указала на пол.
Он прочитал. Лицо застыло.
— Звоню Тарасову.
— Это он, — выдохнула Ника. — Игорь. Он как-то…
— Он в тюрьме. Под охраной. Сам отправить не мог.
— Тогда кто?
Антон не ответил. Уже набирал номер.
***
Тарасов приехал через час.
Осмотрел письмо, конверт, штемпель.
— Отправлено из Воронежа, — сообщил он. — Три дня назад.
— Кто? — спросил Антон.
— Пока не знаю. — Следователь убрал письмо в пакет. — Отдам на экспертизу. Может, всплывут отпечатки.
— А пока что делать?
— Пока — ничего. Формально письмо — не угроза. «Жди» можно трактовать по-разному.
— Это угроза, — сказала Ника. Голос ровный, руки ходят ходуном. — Я его знаю. Это угроза.
Тарасов посмотрел на неё.
— Возможно. Но доказать…
— К чёрту доказательства! — Антон грохнул кулаком по столу. — Он терроризирует мою жену из тюрьмы! Сделайте хоть что-нибудь!
— Я сделаю всё возможное, — ответил Тарасов спокойно. — Проверю его контакты, посещения, переписку. Найду связь — будут последствия.
— Какие? Он и так пожизненно сидит!
— Ужесточение режима. Одиночка. Полное ограничение контактов. — Следователь поднялся. — Громов, я понимаю. Но паника сейчас не поможет.
Он ушёл. Антон и Ника остались вдвоём.
Тишина. Тяжёлая, давящая.
— Он не остановится, — проговорила наконец Ника. — Даже из тюрьмы. Даже пожизненно. Он будет… — Голос сорвался.
Антон притянул её к себе.
— Справимся. Как раньше справлялись.
— А если нет?
— Справимся. Обещаю.
***
Письма продолжали приходить.
Раз в неделю, иногда чаще. Всегда одинаковые: напечатанный текст, без подписи, без обратного адреса.
«Думала, что свободна? Ошибалась».
«Семья — трогательная картинка. Осталось недолго».
«Он тебя не защитит. Никто не защитит».
Тарасов искал — безрезультатно. Письма уходили из разных почтовых отделений, разными руками. Отпечатков — ноль.
— Кто-то на воле работает, — говорил он. — Из старых связей Ларина. Но кто конкретно — установить не получается.
— А сам Ларин?
— Всё отрицает. Говорит, не при делах.
— Врёт.
— Разумеется. Но доказать…
Антон перестал вскрывать конверты. Складывал и отвозил Тарасову нераспечатанными.
Но Ника знала. Каждое письмо било по ней как удар.
— Может, уехать? — предложил Антон как-то ночью. — В другой город. Подальше отсюда.
— Бежать? — Она покачала головой. — Нет. Хватит. Я год бегала. Больше не буду.
— Но если он не угомонится…
— Не угомонится. — Она села в постели. — Он больной. Одержимый. Для него я — вещь, которая посмела уйти. И он будет меня мучить, пока жив.
— Тогда что?
Ника молчала. Долго.
— Жить, — сказала наконец. — Просто жить. Не давать ему красть то, что мы построили.
— Ты уверена?
— Нет. — Она повернулась к нему. — Но другого выхода всё равно нет.
***
Она оказалась права.
Письма шли — месяц, другой, третий. А они жили. Катя ходила в сад, Антон работал, Ника занималась домом. Вечерами — вместе, по выходным — вместе.
Страх никуда не делся. Но отступил на задний план. Стал фоном — противным, но терпимым.
— Вы изменились, — заметила психолог на очередном сеансе.
— В смысле?
— Раньше вы боялись. Прятались. Убегали. А теперь — стоите. Держитесь.
— Потому что есть ради кого.
— Вот именно. — Психолог улыбнулась. — Это и есть исцеление. Не когда страх исчезает, а когда ты можешь жить вопреки ему.
Ника думала над этими словами. Много ночей подряд.
И понимала: правда.
Страх остался. Но он больше не рулит её жизнью. Теперь она рулит.
***
В июне Катю официально удочерили.
Суд был коротким, формальным. Судья задавал вопросы, они отвечали. Катя сидела посередине и держала обоих за руки.
— Ты хочешь, чтобы эти люди стали твоими родителями? — спросил судья.
Катя посмотрела на Нику. На Антона. Улыбнулась.
— Да. Очень хочу.
— Тогда суд постановляет…
Формулировки, статьи, номера. Ника не слушала. Смотрела на Катю — на свою дочь, теперь уже официально.
Когда вышли из зала, Катя запрыгала на месте.
— Я теперь Громова! — выкрикнула она. — Екатерина Антоновна Громова!
— Антоновна? — Антон рассмеялся. — Точно?
— Точно! Ты же мой папа!
Он подхватил её и закружил.
— Папа, — повторил тихо. — Мне нравится.
Ника смотрела на них — на мужа, на дочь — и плакала. От счастья. Впервые за долгое время — только от счастья.
***
Лето промелькнуло.
Катя впервые съездила на море — всей семьёй. Две недели солнца, песка и солёной воды. Научилась плавать, обгорела, навезла домой ракушек и камешков.
— Это бабушке Зине, — раскладывала она добычу. — Это дяде Косте. А вот этот — самый красивый — маме.
Мама. Она начала так называть Нику в мае — сперва случайно, потом уже осознанно. Ника каждый раз вздрагивала — от неожиданности, от нежности.
— Не обязательно, — говорила она. — Можешь звать тётей Верой, как раньше.
— Не хочу. — Катя мотала головой. — Ты мама. Моя новая мама.
— А старая?
— Старая тоже мама. У меня две мамы. Одна на небе, другая тут.
Ника обнимала её — крепко, долго. Слов не находилось.
Осенью письма прекратились.
Сначала Ника не заметила — привыкла проверять почту с замиранием сердца. Потом обратила внимание: неделя без конверта. Две. Месяц.
— Тарасов, — позвонила она. — Что происходит?
— Нашли, — ответил он. — Того, кто отправлял.
— Кто это?
— Бывший охранник Ларина. Семёнов — помните детектива? Ларин платил ему из тюрьмы, через посредников.
— И теперь?
— Семёнов арестован. Ларину ужесточили режим. Полная изоляция, никаких контактов. — Пауза. — Он больше не дотянется до вас. Никак.
Ника молчала. Переваривала услышанное.
— Правда?
— Правда. — Голос Тарасова потеплел. — Всё кончилось, Ника. По-настоящему.
Она положила трубку. Стояла посреди кухни, глядела в окно.
Кончилось.
По-настоящему.
Не сразу поняла, что по щекам текут слёзы.
***
Вечером рассказала Антону.
Он молча выслушал. Обнял.
— Как ты? — спросил.
— Странно. — Она уткнулась ему в плечо. — Столько боялась. Столько ждала, когда это кончится. А теперь не знаю, что чувствую.
— Облегчение?
— Наверное. И пустоту какую-то. Будто часть меня была этим страхом. А теперь её нет.
— Это хорошо.
— Да? — Она подняла голову. — Хорошо?
— Конечно. — Он погладил её по волосам. — Теперь можно просто жить. Без оглядки. Без страха.
— Не уверена, что умею.
— Научишься. — Он улыбнулся. — Оба научимся.
В комнату влетела Катя — в пижаме, с зайцем в обнимку.
— Вы чего обнимаетесь? — поинтересовалась она.
— Просто так, — ответила Ника. — Иди к нам.
Катя запрыгнула на диван. Втиснулась между ними, прижалась.
— Я тоже хочу обниматься.
— Обнимайся.
Они сидели втроём — в тишине, в тепле, в безопасности. Семья.
И Ника понимала: вот оно. То, ради чего боролась. Ради чего бежала, пряталась, выживала.
Счастье. Простое, тихое, настоящее.
Наконец-то — её.
