— Мам, там к тебе какой-то мужик пришёл! — Катя влетела в кухню, как торнадо в телепередаче про природные катастрофы.
Я чуть не выронила сковородку с котлетами. Какой ещё мужик? К нам никто не ходит, кроме соседки тёти Галы, когда солью просит занять. А она точно не мужик, хоть иногда и материтса похлеще грузчика.
— Кто там? — спрашиваю, вытирая руки о фартук и уже предчувствуя какую-то пакость.
— Говорит, что он… — Катя запнулась, и лицо у неё стало такое, будто она увидела привидение. — Говорит, что он мой папа.
Котлеты с шипением упали на пол. Я стояла, уставившись на дочь, и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Пятнадцать лет. Пятнадцать чёртовых лет я говорила Кате, что папа погиб, когда она была маленькой. Что он был хорошим человеком, просто судьба такая несправедливая. А теперь…
— Машка, ты собираешься выходить или как? — донёсся из прихожей знакомый до тошноты голос.
Игорь. Живой, здоровый и, судя по самоуверенному тону, процветающий.
Я вышла в коридор на ватных ногах. Он стоял у двери — постарел, конечно, но всё такой же: высокий, с этой своей наглой улыбочкой и взглядом, который сразу оценивает, сколько можно с тебя содрать.
— Привет, Маша. Соскучилась?
— Ты… ты же… — я не могла выдавить из себя ни слова.
— Мёртвый? — он засмеялся. — Нет, как видишь, живее всех живых. Можно войти? Или ты будешь держать хозяина дома на пороге?
Хозяина дома! Вот наглость-то!
— Какого хозяина? — нашлась я наконец. — Ты здесь уже пятнадцать лет не живёшь!
— А вот это мы ещё посмотрим, — он протиснулся мимо меня в квартиру. — Катюшка! Иди сюда, дочка, познакомимся наконец как следует.
Катя выглянула из кухни. Смотрела на Игоря, как кролик на удава. А он разложил весь свой арсенал: улыбался, руки раскинул для объятий, глаза такие добрые-предобрые.
— Ну что же ты, дочка? Не узнаёшь папу?
— Но мама говорила… — пролепетала Катя.
— Мама много чего говорила, — Игорь перевёл взгляд на меня, и улыбочка стала злее. — Расскажет ещё. Правда, Маш?
Я чувствовала, как весь мир рушится. Все эти годы я выдумывала красивые истории про папу-героя, который погиб, защищая родину. А он, оказывается, прекрасно себе жил где-то, наверное, даже семью завёл новую. И вот явился.
— Зачем ты пришёл? — спросила я тихо.
— Как зачем? Дочь проведать. Да и дела у нас есть.
— Какие дела?
— Ну, например, квартирный вопрос. — Игорь прошёлся по комнате, оглядывая всё с видом оценщика. — Я тут документики почитал, справочки навёл. Оказывается, права на эту квартиру никто не снимал. А я, между прочим, законный супруг.
— Бывший супруг! — выкрикнула я. — Мы развелись!
— А вот тут есть нюансы, — он достал из кармана какую-то бумагу. — Развод-то был, да не совсем правильный. Документы подавала ты одна, а я не появлялся. По закону это всё можно обжаловать. Особенно если есть несовершеннолетний ребёнок.
У меня ноги подкосились. Я опустилась на диван.
— Что ты хочешь?
— Справедливости, Маша. Просто справедливости. — Он сел рядом, и от него пахло дорогим одеколоном. — Либо ты мне выплачиваешь компенсацию за мою долю квартиры — ну, скажем, два миллиона, — либо я вступаю в свои права. В том числе, на опеку над дочерью.
— Два миллиона?! — я аж подскочила. — Да откуда у меня такие деньги?!
— Ну, не знаю. Продай что-нибудь. Займи. — Он пожал плечами. — Или переезжай к своей сестрице. Кать со мной оставишь. Я ей нормальную жизнь обеспечу, не то что ты.
Катя стояла в дверях и слушала. Глаза у неё были огромные, полные слёз.
— Папа… это правда? Ты можешь мне нормальную жизнь дать?
— Конечно, солнышко! — Игорь мигом преобразился, стал весь такой тёплый и заботливый. — У папы есть деньги, есть машина. Мы с тобой будем жить как люди. Не в этой коммуналке.
— Это не коммуналка! — возмутилась я. — Это наш дом!
— Дом? — он оглянулся с издёвкой. — Машка, ты посмотри вокруг. Обои клеила когда? При царе Горохе? Мебель вся советская. Дочь в чём ходит? В китайских тряпках с рынка.
Катя посмотрела на свою футболку и вдруг покраснела. А я почувствовала, как внутри всё закипает.
— Зато мы были вместе все эти годы! — крикнула я. — Когда она болела, когда в школу пошла, когда первые проблемы начались — я была рядом! А ты где был?!
— А я работал, — спокойно ответил Игорь. — Деньги зарабатывал. Бизнес строил. Чтобы было что дочери оставить.
— Какой бизнес?! Какие деньги?! — я уже орала. — Ты же пил как сапожник! Работать не мог! Из дома всё ценное вынес и пропил!
— Мам… — тихо сказала Катя. — Не кричи.
Я посмотрела на дочь и поняла: она ему уже поверила. В глазах у неё появилась эта искорка — надежда на красивую жизнь, на папу с деньгами, на всё то, чего я дать не могла.
— Катюшка, — позвал Игорь ласково. — Иди сюда, дочка.
Она подошла, и он обнял её. Они стояли рядом, и я видела: они похожи. У неё те же глаза, тот же подбородок. А я? Я просто женщина, которая пятнадцать лет тянула всё на себе и теперь проигрывает войну за собственного ребёнка.
— Мама, — сказала Катя, не глядя на меня. — А почему ты говорила, что папа умер?
Вот он, самый страшный вопрос. Как объяснить пятнадцатилетней девочке, что её отец был алкоголиком, дебоширом, что он меня бил, деньги тратил на выпивку, а потом просто исчез? Что я была рада, когда он ушёл, и специально никого не искала? Что история про смерть была красивой ложью, чтобы у дочери остались хоть какие-то иллюзии об отце?
— Я… я думала, что так будет лучше, — прошептала я.
— Лучше врать ребёнку? — встрял Игорь. — Хороша мамочка.
— Не смей меня учить! — взорвалась я. — Где ты был, когда она температурила под сорок? Когда первый зуб выпал? Когда в школе проблемы были?
— А где ты была, когда я пытался наладить жизнь? — огрызнулся он. — Только пилить умела да скандалить!
— Ты водку жрал с утра до вечера!
— Мам, хватит! — Катя заплакала. — Хватит орать!
Мы замолчали. Катя вытирала слёзы, а Игорь смотрел на меня с торжествующим видом.
— Ну что, Маш? Будем по-хорошему договариваться или через суд?
Я поняла: он выиграл. Катя уже на его стороне. Она видит не пьяницу и дебошира из прошлого, а успешного мужчину, который может ей дать всё, чего у неё никогда не было. А я? Я просто мать, которая пятнадцать лет лгала ей.
— Мне нужно время подумать, — сказала я.
— Конечно, — милостиво согласился Игорь. — Только долго не думай. Документы я уже в суд подавать готов.
Он встал и погладил Катю по голове.
— Папа пойдёт пока, дочка. Но я вернусь, обещаю. И мы с тобой всё наладим.
Катя кивнула, не поднимая глаз.
После его ухода мы долго молчали. Потом Катя сказала:
— Мам, а почему он такой… хороший? И одет красиво, и машина у него…
— Катя…
— А ты всё врала! — она вдруг вскинулась. — Всю жизнь врала! Про папу, про всё! Может, мы бы с ним жили нормально, если бы ты не…
— Если бы я не что? — тихо спросила я.
— Не прогнала его!
— Я его не прогоняла, Катя. Он сам ушёл.
— Не верю! — она побежала к себе в комнату и захлопнула дверь.
Я осталась одна в кухне, где валялись котлеты и пахло горелым. Села на табуретку и заплакала. Впервые за много лет — по-настоящему, навзрыд.
А потом взяла телефон и позвонила сестре.
— Лена? Это я… Можно к тебе приехать на несколько дней?
Следующие дни были как в тумане. Катя почти не разговаривала со мной, Игорь звонил каждый день и интересовался, приняла ли я решение. А я металась между желанием драться за дочь и пониманием того, что бой уже проигран.
В субботу он пришёл снова. На этот раз с подарком для Кати — дорогой телефон. Она просияла, как новогодняя ёлка.
— Ну что, Маш? — спросил он, когда Катя убежала с телефоном в комнату. — Решение есть?
Я посмотрела на него — самодовольного, уверенного в победе. Потом на дверь дочкиной комнаты, из-за которой доносился счастливый смех.
— Есть, — сказала я.
Я встала, подошла к шкафу и достала папку с документами на квартиру.
— Вот, — протянула ему. — Бери.
Он взял документы, полистал и усмехнулся:
— Умная девочка. А то бы через суд всё равно отсудил, только времени больше потратил бы.
— Игорь, — сказала я тихо. — Если ты сделаешь дочери больно, если обманешь её…
— Не сделаю, — он махнул рукой. — Зачем мне это? Катька — хорошая девочка. Из неё толк будет.
Толк. Он даже о собственной дочери говорил как о выгодном вложении.
— Когда съезжаешь? — спросил он деловито.
— Завтра.
— Быстро. Это хорошо.
Вечером я собирала вещи. Немного — только самое необходимое в одну сумку. Всё остальное оставляла Кате. Может, когда-нибудь пригодится.
Катя стояла в дверях и смотрела.
— Мам, а надолго ты уезжаешь?
— Не знаю, доченька.
— А можно… можно я буду тебе звонить?
Я обернулась. В её глазах стояли слёзы, но было и что-то ещё — вина.
— Конечно, — сказала я. — Звони когда хочешь.
— Мам… я не хотела… то есть…
— Знаю, Катюшка, — я подошла и обняла её. — Ты ни в чём не виновата. Просто так вышло.
— Но ты же вернёшься?
Я не знала, что ответить. Вернусь ли? И захочет ли она, чтобы я вернулась, когда поймёт, кто такой её отец на самом деле?
— Посмотрим, — сказала я. — Ты теперь взрослая. Сама решишь, что тебе нужно.
Утром я уехала к сестре. Игорь въехал в квартиру в тот же день.
Первые недели Катя звонила каждый день. Рассказывала, как хорошо ей живётся с папой, какие подарки он дарит, куда они ездят. Я слушала и радовалась за неё, честное слово. Хоть кто-то из нас был счастлив.
Потом звонки стали реже. Раз в неделю, потом раз в две недели.
А через два месяца Катя позвонила ночью и плакала в трубку.
— Мам… он… он пьёт. Каждый день. И кричит на меня. И этих своих друзей приводит… Мам, можно я к тебе приеду?
— Конечно, — сказала я. — Приезжай сейчас же.
Но она не приехала. На следующий день позвонила и сказала, что папа извинился, что он просто устал на работе, что больше не будет.
Ещё через месяц она позвонила и сказала, что хочет домой. К маме.
— Но квартира уже не наша, — напомнила я.
— Плевать на квартиру! — заплакала она. — Мам, забери меня отсюда!
Я поехала. Игорь был пьян, квартира воняла перегаром и сигаретами. Катя сидела в своей комнате с одной сумкой вещей.
— Мам, — сказала она, — прости меня. Я дура.
— Нет, — ответила я. — Ты просто хотела иметь папу. Это нормально.
Мы взяли её вещи и ушли. Игорь даже не вышел проводить.
Теперь мы живём у сестры. Снимаем комнату в коммуналке. Денег мало, но мы вместе. Катя больше не говорит, что я врала. Теперь она понимает, что иногда ложь — это способ защитить тех, кого любишь.
А вчера она сказала:
— Мам, а давай никому больше не будем рассказывать про папу. Пусть думают, что он умер. Так правда лучше.
— Как скажешь, доченька, — ответила я.
И знаете что? Иногда отступить — это тоже победа. Пусть маленькая, но своя.