Варвара Степановна не признавала дверных звонков. Эта деталь определяла весь её характер — она никогда не спрашивала разрешения войти. Зачем? Свои же. Родная кровь. — Андрюшенька! — воскликнула она, открывая дверь квартиры сына своим ключом. — Я напекла пирожков!
— Вы проживали в этой квартире? — уточнил очкастый риелтор, сверившись с бумагами. Оксана кивнула. Сквозь выбеленные до пепельного цвета волосы проступала ранняя седина. В свои тридцать семь она выглядела строго и холодно — серый костюм без единой складки, тонкая нитка жемчуга на шее.
Мария неподвижно стояла у кухонного окна, обхватив ладонями остывающую чашку. Октябрьский дождь заволакивал серой пеленой новостройки напротив. Третий месяц в этой квартире, а она всё не могла привыкнуть к виду из окна.
Михаил открыл окно такси, впуская прохладный вечерний воздух. Запах полей и скошенной травы вызвал непрошеное воспоминание: отец возвращается с работы, от него пахнет деревом, потом и чем-то неуловимо родным.
Людмила Петровна перебирала вещи в шкафу — методично, как делала всё в своей жизни. Три месяца после отъезда сына в Канаду она откладывала эту ревизию. Разложенные стопками детские рисунки, альбомы с фотографиями, свитера, которые она продолжала вязать по инерции, хотя внуки уже не наведывались.
Марина почувствовала это сразу, как только переступила порог квартиры. Тот особый запах — смесь выпечки и духов. Свекровь приехала. Снова без предупреждения. — Сашенька! Маринушка! — Алла Викторовна выпорхнула из кухни. — А я вам пирожки испекла!
Вера медленно поднималась по лестнице, всё ещё ощущая на языке сладость яблочной шарлотки Марины. Третий этаж, четвёртый… В подъезде пахло свежей выпечкой и чем-то ещё — чужим счастьем, которое, казалось, преследовало её даже здесь.
