Он воровал сахар из кофейни на Садовой. Я видела, как он положил в карман три пакетика, пока бариста отвернулся. Потом он достал из рюкзака термос и долил в него бесплатные сливки.
— Чего пялишься? — спросил он, не оборачиваясь.
— Считаю, на сколько дней хватит.
— Умная, да? — он повернулся. Левый глаз дёргался от нервного тика. — Четыре. Если экономить.
Я протянула ему свой круассан. Он взял его и сразу откусил половину. Жевал сосредоточенно, как будто выполнял важную работу.
— Марк, — сказал он с набитым ртом.
— Лена. Можешь взять мой кофе. Я не буду допивать.
— Благотворительность?
— Расчёт. Ты мне должен.
Он фыркнул, но кофе взял.
Встречались случайно — в той же кофейне, у букинистов на Литейном, в ночной аптеке, где он покупал успокоительное для сестры. Узнал меня по красной куртке.
— Банк? — спросил он однажды, увидев мой бейдж. — Серьёзно?
— А ты что делаешь?
— Выживаю.
Оказалось, рисует. Показал эскизы в телефоне — странные существа с человеческими глазами. Талантливо и жутковато.
— Детские книжки, — пояснил он. — Про монстров под кроватью, которые боятся детей. Никто не покупает. Говорят, слишком мрачно.
У его сестры была мышечная дистрофия. Они вдвоём жили в однокомнатной квартире на Петроградке. Он спал на раскладушке на кухне, работал по ночам — фриланс, подработка, как придётся. Днём сидел с Машей.
— Не жалей, — предупредил он, когда я впервые пришла к ним. — Она этого не любит.
Маша оказалась острой на язык девчонкой в инвалидном кресле. Она обыграла меня в шахматы за пятнадцать минут.
— Братец рассказывал о тебе. Банкирша с красивыми ногами.
— Маш! — Марк покраснел.
— Что? Я просто процитировала.
Мы стали встречаться. Не устраивали романтических свиданий — некогда и не на что. Я приносила продукты, он готовил. Читали Маше вслух, пока он рисовал. Спорили о фильмах. Молчали, когда заканчивались слова.
— Зачем тебе это? — спросил я как-то ночью. Маша спала, мы сидели на кухне. — У тебя же всё нормально. Квартира, работа, родители с дачей.
— У меня пусто, — честно сказала я. — Правильно, что пусто.
Тогда он поцеловал меня. Губы пахли дешёвым кофе и отчаянием.
Родители устроили скандал, когда узнали. Мама рыдала, папа кричал про мезальянс. Я собрала вещи и переехала. Сняла двушку на окраине — обшарпанную, с видом на гаражи. Зато две комнаты.
— Ты с ума сошла, — сказал Марк, когда я притащила коробки.
— Возможно.
Было трудно. Денег не хватало. Я подрабатывала — переводила по вечерам. Он устроился грузчиком в супермаркет, рисовал урывками. Ссорились из-за ерунды — кто не выключил свет, почему опять макароны, когда починят лифт.
Маша слабела. Больница, капельницы, анализы. Марк не спал ночами, срывался на мне, потом просил прощения. Я держалась. В банке начались сокращения.
— Уходи, — сказал он после очередной ссоры. — Найди нормального мужика. С зарплатой и планами на жизнь.
— Отвали со своим благородством.
— Лен, я серьёзно. Посмотри на меня — я никто. Неудачник с больной сестрой и долгами. Что я могу тебе дать?
— Себя.
— Этого мало.
— Мне хватает.
Маша умерла в апреле. Тихо, во сне. Марк нашёл её утром. Я пришла с работы — он сидел на полу рядом с её кроватью и держал её за руку.
— Она просила не плакать, — сказал он сухими губами. — Сказала, хватит. Что я должен жить для себя. Но я не умею, Лен. Я не знаю как.
После похорон он замкнулся. Не выходил из дома, не ел, не рисовал. Лежал лицом к стене. Я приходила с работы, готовила, уговаривала его поесть. Молчал.
На десятый день я разозлилась.
— Хватит, — сказала она. — Маша бы тебя за это убила. Вставай.
— Отстань.
— Вставай, я сказала. Душ, завтрак, прогулка. Живо.
— Какая тебе разница?
— Ты мне нужен живым, придурок. Не романтично-депрессивным, а нормальным. Ну, насколько ты вообще способен быть нормальным.
Он посмотрел на меня. Впервые за эти дни — прямо в глаза.
— Почему ты ещё здесь?
— Потому что я люблю тебя, идиота. Несмотря на всё это дерьмо. Несмотря на тебя самого. И буду любить, даже если ты из принципа сдохнешь с голоду. Но лучше не сдыхай. Мне не хочется любить труп.
Он заплакал. Впервые при мне — некрасиво, навзрыд, как ребёнок. Я обняла его, и мы сидели так, пока не стемнело.
Через неделю встал. Побрился, поел, вышел на улицу. Начал рисовать — яростно, по двенадцать часов в день. Новые монстры были другими. Страшными, но не злыми. Потерянными.
Первую книгу купило небольшое издательство. Потом вторую. Потом меня пригласили на фестиваль. Дети выстраивались в очередь за автографами.
— Маша бы ржала, — сказал он после первой презентации. — Её братец — детский писатель. Кошмар.
Мы поженились без торжества. Расписались и пошли есть хинкали в грузинскую забегаловку на углу. Вечером он подарил мне рисунок: девочка кормит круассаном дракона.
— Это мы?
— Угадай, кто из нас дракон.
Сегодня воскресенье. Он рисует новую книгу — про монстра, который учится быть человеком. Я перевожу статью об инвестициях. За окном дождь. В холодильнике есть еда. Счета оплачены.
Обычная жизнь. Без драм и надрывов. Он всё ещё дёргает глазом, когда нервничает. Я всё ещё составляю списки покупок. Он забывает закрывать тюбик с зубной пастой. Я ворчу.
— Лен, — зовёт он из комнаты. — Глянь.
Показывает набросок: монстр и девочка сидят за кухонным столом. Пьют чай. За окном тоже идёт дождь.
— Красиво.
— Нет, — качает головой. — Правдиво.
Вот и вся наша любовь вопреки. Не вопреки обстоятельствам — с ними мы справились. Вопреки собственному страху оказаться недостаточными друг для друга. Вопреки привычке сдаваться. Вопреки тому, как должна выглядеть правильная жизнь.
Я возвращаюсь к переводу. Он — к монстрам. Дождь стучит по подоконнику. В соседней квартире кто-то учится играть на гитаре — фальшиво, но упорно.
Обычное воскресенье. Наше.
Уютный уголок