Пыль и нафталин. Бархат занавеса, залоснившийся от тысяч рук. Зал гудел — глухо, как море за двойными рамами.
Нина Сергеевна Волошина стояла в узком проходе между кулисами и слушала. Не текст — текст она и так знала, хотя пьесу ставили впервые. Она слушала дыхание зала. Ту особенную тишину, когда шестьсот человек разом замирают и забывают моргать. Забывают, что ноги затекли. Что завтра понедельник.
За эту тишину люди душу продают.
Нина-то знала.
— Волошина! — Семёныч, помреж, рявкнул так, что она дёрнулась. — Третий акт через семь минут! У Ларина пуговица — бегом!
Она уже бежала. Нитка, иголка, напёрсток — всё по карманам. За семь лет в костюмерной ленинградского Драматического имени Радлова руки сами научились. Пришить. Заштопать. Вывести пятно. Исчезнуть.
Особенно — исчезнуть.
Ларин топтался за левой кулисой. В жёлтом свете рабочей лампы лицо казалось восковым — грим второго акта, трагически заломленные брови, синева под глазами. Нарисованная. А глаза — нет. Глаза настоящие. Серые, зеленоватые. Как Нева в октябре.
Нина присела, задела коленом его ботинок.
— Простите.
— За что? — Он смотрел на сцену, где Регина Марковна, его жена, тянула паузу перед финальным монологом.
Нина промолчала. Игла мелькала в полутьме. Пуговица — чёрная, костяная, под восемнадцатый век — легла на место за сорок секунд.
— Всё.
Ларин опустил глаза. Впервые за два года — Нина считала — он посмотрел на неё. Не сквозь. На неё.
— У вас руки холодные, — сказал он.
На сцене Регина выкрикнула последнюю реплику. Зал загрохотал. Ларин шагнул в свет.
А Нина осталась в темноте — сжимала иголку так, что остриё вошло в палец.
Руки у неё всегда холодные. Даже летом. Даже тогда — давно — когда сама выходила на сцену.
***
Регина Марковна Зимина-Ларина — на афишах просто Зимина — курила в гримёрке, не сняв парика. Пудреные локоны, жемчуг в волосах. Дым плыл вокруг лица, и отражение в зеркале становилось похоже на портрет какой-то адской маркизы.
— Слабый второй акт, — сказала она, не оборачиваясь. — Темп сорвал.
Андрей Павлович Ларин стянул кружевное жабо и швырнул на стул.
— Пуговица.
— Что?
— Отлетела. Отвлёкся.
Регина развернулась. Сорок три — на пять лет старше мужа, — но свет она выстраивала так, что на сцене больше тридцати не дашь. Здесь, под голыми лампами, видно было всё: морщины у глаз, жёсткие складки вокруг рта.
— Костюмерша распустилась, — процедила она. — Семёныч!
Помреж возник в дверях — потный, дёрганый.
— Регина Марковна?
— Кто у Ларина по костюмам?
— Волошина.
— Сюда её.
Семёныч замялся.
— Она внизу, накидка к финалу…
— Сюда. Сейчас.
Ларин поднял руку.
— Рина, не надо. Сам виноват. Повернулся неудачно.
Регина медленно затушила сигарету. Прямо о лакированный столик — привычка, от которой реквизиторши рыдали в курилке.
— Вот как?
Она смотрела на мужа. Тем взглядом, от которого молодые актрисы начинали заикаться, а режиссёры вспоминали срочные дела в другом крыле.
Ларин не отвёл глаз.
— Да, — сказал ровно. — Именно.
Что-то мелькнуло у неё в лице. Не гнев — гнев она давно научилась давить. Что-то похолоднее.
— Ладно. — Она отвернулась к зеркалу. — Иди. Третий акт. Министерская ложа сегодня.
Ларин вышел.
В коридоре было темно, пахло старым деревом. Он прислонился к стене, закрыл глаза.
Холодные руки. Тонкие пальцы в полутьме. Короткие ногти, без лака — рабочие руки. И запах. Странный, откуда-то из прошлого. Не духи. Что-то другое. Лаванда? Полынь?
Он тряхнул головой.
Третий акт. Ложа. Финал.
Соберись.
***
Нина на поклоны не ходила. Никогда. Сидела в подвале, в каморке пошивочной, подрубала бархат для завтрашнего «Гамлета».
Машинка «Тула» жужжала ровно, успокаивающе. Единственный звук, который она любила больше аплодисментов.
Нет. Не больше.
Вместо.
Стук в дверь.
— Открыто.
Ларин вошёл — в костюме третьего акта, но уже без грима. Лицо без краски было мягче, проще. И старше.
Нина замерла, не убрав ногу с педали. Машинка строчила вхолостую.
— Нина Сергеевна? — спросил он. — Правильно?
— Да.
— Я извиниться хотел. За Регину. Если она что-то…
— Она ничего не сказала.
Он помолчал. Оглядел каморку — полки с тканями, манекен в углу, пожелтевшие эскизы на стене.
— Ваши? — кивнул на рисунки.
— Нет. Старого художника. Я не рисую.
Враньё. Она рисовала. В другой жизни.
Ларин шагнул ближе. В тесной комнате сразу стало нечем дышать.
— Ваши руки, — сказал он. — Я заметил. Вы не просто шьёте. Вы… трогаете ткань, будто она живая.
Нина подняла глаза.
— Она живая. Костюм — вторая кожа актёра. Он должен помнить, как тело двигается.
Ларин улыбнулся. Впервые при ней — по-настоящему, не для сцены.
— Вы говорите как художник.
— Я говорю как костюмер. С опытом.
Пауза. Сверху, со сцены, донёсся гул — публика расходилась.
— Вас ждут, наверное, — сказала Нина. — Банкет.
— Наверное.
Не уходил.
— Мне показалось… — начал и осёкся.
— Что?
— Мне показалось, вы смотрели на сцену. Во втором акте. Не на костюмы — на сцену.
Сердце сбилось. Один удар. Два.
— Я смотрела на пуговицу, — сказала она ровно. — Которая потом отлетела.
Ларин кивнул. Не поверил — но кивнул.
— Спокойной ночи, Нина Сергеевна.
— Спокойной ночи.
Вышел. Шаги затихли на лестнице.
Нина уронила голову на холодный металл машинки и зажмурилась.
Семнадцать лет. Семнадцать лет она училась не смотреть на сцену.
И вот какой-то человек с глазами цвета невской воды сломал всё одним вопросом.
***
Зима семьдесят пятого тянулась бесконечно.
Нина приходила к восьми — за час до всех. Уходила последней. Так проще. Меньше взглядов, меньше разговоров, меньше случайных столкновений в коридорах.
Только театр — маленький мир. Не спрячешься.
Ларин появлялся в пошивочной снова и снова. Притащит чай из буфета. Спросит совета по костюму. Или просто стоит в дверях, пока она работает.
— Вы мешаете, — сказала она однажды.
— Знаю. — Не ушёл.
— Жена будет недовольна.
— Она всегда недовольна.
Нина всадила иголку в подушечку так, что та ушла до половины.
— Андрей Павлович…
— Андрей.
— Андрей Павлович, — повторила жёстко. — Я в такое не играю. Я костюмер. Вы — ведущий актёр. Разные миры.
— Раньше — одинаковые.
Она замерла.
— Что?
Он достал из кармана программку. Старую, пожелтевшую, в заломах. На обложке — молодое лицо с огромными глазами, взбитая причёска, жемчужные серьги.
«Н.С. Мельникова в роли Нины Заречной. Премьера сезона 1958».
Руки затряслись.
— Откуда…
— В архиве наткнулся. Искал старые «Чайки» — хотят возобновить к юбилею.
Положил программку на стол. Бережно, как что-то бесценное.
— Вы были чудом, — сказал тихо. — Я слышал записи. Радиоспектакль. Читал рецензии. А потом — ничего. Восемнадцать лет тишины. Будто вас не стало.
Нина смотрела на своё лицо. Молодое. Сияющее. Невыносимо счастливое.
— Меня не стало, — сказала она. — Нина Мельникова умерла. Осталась Волошина. Другой человек.
— Почему?
Тишина. Далеко, на большой сцене, репетировали массовку — топот, крики режиссёра.
— Потому что нельзя гореть безнаказанно. Если слишком ярко светишься — найдётся кто-то, кому захочется тебя погасить.
— Кто?
Она подняла глаза.
— Мой бывший муж. Режиссёр Геннадий Мельников. Может, слышали.
Ларин побледнел.
— Мельников? Который в Москве, в Малом?
— Он. Тогда был здесь, вторым режиссёром. Молодой, талантливый, жадный до всего. Я была его Галатеей. Первые три года.
Нина взяла программку, провела пальцем по своему лицу.
— А потом он решил, что я взлетела слишком высоко. Что на меня смотрят больше, чем на него. Что мной восхищаются, а он — «муж Мельниковой», и всё.
— Что он сделал?
— То, что умел лучше всего. Поставил спектакль.
Усмешка вышла кривой.
— Он «срежиссировал» мой конец. Слухи о романах, которых не было. «Случайно» забытый реквизит в самые важные моменты. Критик, которому он платил, — разгромы за разгромами. А финал…
Голос сорвался.
— Финал вышел красивый. Он добился, чтобы меня вызвали на худсовет. Притащил «доказательства» — липовые, — что я идеологически ненадёжна. Шестьдесят первый год. Сами понимаете.
— Господи.
— Не посадили. Просто выгнали с волчьим билетом. Ни один театр в стране не взял бы актрису с такой бумагой. Через полгода он развёлся и уехал в Москву. Делать карьеру.
Ларин молчал. Лицо застыло.
— Зачем вы вернулись? — спросил наконец. — Пусть костюмером — но сюда?
Нина убрала программку в ящик.
— Потому что ничего другого не умею, — сказала просто. — Потому что театр — это всё, что у меня есть. Даже если он меня убил.
Встала, отошла к окну. За стеклом сыпал мокрый снег, фонари расплывались жёлтыми кляксами.
— Теперь знаете. А теперь — пожалуйста — оставьте меня в покое.
Ларин подошёл сзади. Она почувствовала тепло — близко, но не касался.
— Нет, — сказал он.
— Что — нет?
— Не оставлю.
Нина обернулась. Его лицо — в нескольких сантиметрах. Глаза, губы, морщинка между бровей.
— Вы сумасшедший, — шепнула она.
— Может быть.
— У вас жена. Карьера. Всё.
— Знаю.
— Я сломанный человек, Андрей. Я больше не умею.
Он поднял руку. Коснулся её щеки — осторожно, как старого фарфора.
— Проверим, — сказал он.
И поцеловал.
Губы тёплые. Живые. Настоящие.
И что-то внутри — то, что она считала мёртвым, закопанным, сожжённым — шевельнулось. Начало оттаивать.
***
Февраль пах хлоркой и мандаринами.
Встречались тайком: в пошивочной после репетиций, в её крошечной комнате на Петроградской, один раз — в «Октябрьской», где портье за пятёрку не видел ничего.
Нина училась жить заново.
Смеяться. Чувствовать вкус еды. Спать без кошмаров. Смотреть в зеркало и не отводить глаза.
Андрей читал ей стихи — не из хрестоматии, а переписанные от руки на папиросной бумаге. Бродского, Ахмадулину, Мандельштама. Голос у него был мягкий, без актёрского нажима, и Нина слушала, уткнувшись ему в плечо, и думала: так вот как бывает. Когда не страшно.
— Ты должна вернуться, — сказал он однажды.
— Куда?
— На сцену.
Она напряглась.
— Нет.
— Почему?
— Потому что это бред. Почти двадцать лет прошло. Я уже другая.
Андрей приподнялся, заглядывая ей в лицо.
— Ты — та же. Я вижу, как ты смотришь на репетициях. Губами шевелишь — текст повторяешь. Морщишься, когда кто-то врёт.
— Привычка.
— Талант. Который ты прячешь.
Нина отвернулась.
— Даже если бы хотела — не возьмут. Моё имя…
— Твоё имя — Волошина. Семь лет здесь, и никто не понял, что ты — та самая Мельникова. Легенда забылась. Начни с нуля.
— Мне сорок два.
— Плюсевич в шестьдесят сыграла Раневскую. Триумф.
Нина закрыла глаза.
— Ты не понимаешь. Дело не в годах. Дело в том, что я не могу. Когда выхожу на свет — на любой свет — задыхаюсь. Руки трясутся. Голос пропадает. Паника. Животный страх.
— Страх можно победить.
— Этот — нельзя.
Андрей помолчал.
— Будем репетировать, — сказал он. — Ты и я. Здесь, в этой комнате. Без зрителей. Пока не вспомнишь.
— Зачем тебе это?
— Потому что люблю тебя.
Просто сказал. Без пауз, без театральщины. Как про погоду.
Нина открыла глаза.
— Зря ты это, — прошептала.
— Что?
— Сказал. Теперь я буду бояться ещё сильнее.
Андрей наклонился и поцеловал её в лоб.
— Привыкай, — сказал. — Буду повторять часто.
Регина заметила первой.
Она всегда замечала первой. Дар такой — видеть то, что другие прячут. Недаром критики писали, что она «читает души со сцены».
Сначала мелочи. Андрей рассеянный на репетициях. Улыбается невпопад. Перестал огрызаться на её придирки — раньше ругались каждый день, с криками, с битьём посуды, и так же громко мирились.
Потом — запах. От его пиджака несло лавандой. Той самой чёртовой лавандой из пошивочной.
А потом — главное. Однажды ночью, после спектакля, она увидела их. Случайно, в щель приоткрытой двери служебного входа. Не целовались — просто стояли рядом, близко, и Андрей что-то говорил, а эта мышь в мешковатом платье смотрела на него снизу вверх, и лицо у неё было…
Регина знала это выражение. Сама когда-то так смотрела.
Давно. Очень давно.
Сцену она не устроила. Дверью не хлопнула. Не закричала.
Регина Марковна Зимина-Ларина была профессионалом. Профессионалы не выносят сор. Профессионалы решают проблемы тихо, красиво, окончательно.
Она вернулась в гримёрку и набрала московский номер.
— Гена? — сказала в трубку. — Привет, дорогой. Сколько не созванивались. Угадай, кого я тут встретила…
***
Весна семьдесят шестого пришла рано — в конце февраля уже капало с крыш, в марте на Неве начался ледоход.
Нина чувствовала себя странно. Легко. Почти счастливо. Это забытое ощущение пугало её сильнее любого страха.
Счастье надо было прятать.
Она научилась. Ровный голос. Опущенные глаза. Руки всегда заняты. Никто не должен видеть.
Но Регина видела.
Началось с мелочей. Придирки: мятый воротник, кривой шов, кружево недостаточно белое. Потом — выговоры при всех. «Костюмерная работает из рук вон». «Волошина совершенно распустилась».
Нина терпела. Она умела терпеть — давно научилась.
Но Регина не останавливалась.
Перед генеральной «Бесприданницы» Нина нашла платье главной героини — Ларисы — располосованным. Ровные разрезы от подола до лифа. Будто бритвой.
Платье, над которым она работала два месяца. Ручная вышивка. Венецианское кружево, добытое через знакомых в Риге. Жемчужные пуговицы — настоящие, с материнской броши.
Нина стояла над изуродованной тканью и не плакала. Слёзы высохли давным-давно.
— Что случилось? — Андрей появился за спиной.
— Ничего.
— Нина…
— Диверсия. — Она подняла лоскут. — Профессиональная.
Андрей побледнел.
— Регина?
— А кто ещё?
— Я поговорю с ней.
— Нет. — Нина развернулась. — Не смей. Моя война.
— Она тебя уничтожит.
— Пытается уже двадцать минут. — Кривая усмешка. — Перешью. Есть запасная ткань. Успею.
— До генеральной три часа!
— Значит, буду быстрой.
Села за машинку, включила свет.
Андрей не уходил.
— Почему ты не сопротивляешься? — спросил он. — Почему даёшь ей?
Нина подняла глаза.
— Потому что уже сопротивлялась. Геннадию. И проиграла. Всё потеряла. С тех пор знаю: в таких играх не выиграешь. Можно только выжить.
— Но…
— Иди на репетицию. Режиссёр ждёт.
Ушёл. Нина смотрела ему вслед — на широкую спину, на руку, толкнувшую дверь.
Опустила голову и начала шить.
Платье было готово за два часа сорок минут. Не идеальное — швы при ярком свете видно, — но на сцене, под софитами, никто не разглядит.
Никто.
***
Премьера «Бесприданницы» прошла на ура. Регина в роли Огудаловой сорвала овацию. Ларин в роли Паратова был хорош, но — шептались в курилке — какой-то отстранённый, не весь тут.
После поклонов Регина нашла Нину за кулисами.
— Платье было плохо отглажено, — ледяным тоном. — Марина Петровна жаловалась, складки топорщились.
Нина молча смотрела на неё.
— Вы меня слышите, Волошина?
— Слышу, Регина Марковна.
— И что скажете?
Нина выдержала паузу.
— Скажу, что вы замечательно сыграли Огудалову. Особенно сцену, где она торгует дочерью. Очень… достоверно.
На секунду маска дрогнула. На одну секунду.
— Вы переходите границы, Волошина.
— Возможно. Но я всего лишь костюмер. Мне можно.
Регина шагнула ближе. Ударило тяжёлыми духами — «Красная Москва», до одури сладкими.
— Я знаю, — прошипела она. — Всё знаю. И уничтожу тебя, мышь. Так же, как твой бывший муж. Только красивее.
Нина не попятилась.
— Уже пробовали. Платье помните?
— Это были цветочки, дорогая. Цветочки.
Развернулась и ушла, стуча каблуками.
Нина стояла. Сердце колотилось в горле. Руки тряслись.
Но страха не было. Впервые за много лет.
Была злость.
Геннадий Мельников приехал в начале апреля.
Официально — на фестиваль. По-настоящему — по звонку старой знакомой.
Встретились в «Астории», за бутылкой грузинского коньяка и тарелкой тарталеток. Два хищника, учуявшие общую добычу.
— Значит, Нина, — протянул Мельников, вертя рюмку в пальцах. — Надо же. Думал, она давно спилась.
— Она трезвенница, — сухо ответила Регина. — Шьёт костюмы в моём театре. И спит с моим мужем.
— Ну-ну. Андрюша всегда был сентиментален.
— Плевать на его сантименты. Хочу, чтобы она исчезла.
Мельников хмыкнул.
— Рина, солнце моё. Я больше не могу устроить ей волчий билет. Времена другие. Худсоветы уже не те.
— И не прошу. Мне другое нужно.
— А именно?
Регина наклонилась ближе.
— Размажь её публично. Так, чтобы сама ушла. Чтобы в театр носа показать не смогла.
Мельников сощурился.
— Это будет стоить.
— Сколько?
— Порекомендуй меня на «Живой труп». Слышал, ваш главный ищет постановщика.
Регина усмехнулась.
— По рукам.
Чокнулись. Коньяк был терпкий и горький.
Это случилось на закрытии сезона.
Июнь. Белые ночи. Окна театрального буфета распахнуты, с Фонтанки тянет речной свежестью.
Нина пришла только потому, что Андрей попросил. Стояла у стены в тёмно-синем платье — единственном «выходном» — и смотрела, как он танцует с Региной.
Официальная пара. Звёзды театра. Красивые, успешные, безупречные.
Музыка стихла. Директор постучал по бокалу.
— Друзья! Сюрприз! К нам приехал знаменитый московский режиссёр, наш бывший коллега — Геннадий Аркадьевич Мельников! Встречаем!
Аплодисменты. Нина почувствовала, как пол качнулся.
Геннадий появился на маленьком подиуме — элегантный, поседевший, с масляной улыбкой. Постарел, но узнаваем. Каждая черта — знакомая до тошноты.
— Спасибо, друзья, — сказал он. — Так рад вернуться в родные стены. Особенно приятно встретить старых знакомых…
Его взгляд нашёл Нину. Скользнул по ней — медленно, унизительно.
— О! Вот так сюрприз! Неужели Ниночка Мельникова? То есть, простите — Волошина?
Зал загудел. Люди оборачивались. Нина чувствовала их взгляды — как иголки, впивающиеся в кожу.
— Не узнали? — Геннадий развёл руками. — Это же бывшая звезда! «Чайка», «Гроза», «Три сестры»… Потом, правда, вышла неприятная история. Идеологические, как тогда говорили, проблемы.
Шёпот нарастал.
— Слухи ходили, — продолжал Геннадий, — что она получила волчий билет за связи с диссидентами. Но это всё в прошлом. Теперь она честная труженица иголки и нитки. Верно, Ниночка?
Нина стояла окаменев. Не могла шевельнуться. Не могла открыть рот.
Андрей шагнул вперёд.
— Геннадий Аркадьевич, — громко, — это неуместно.
— Неуместно? — Мельников поднял брови. — Я просто здороваюсь с бывшей женой. Мы ведь когда-то были женаты, знаете? Пока она не начала… как бы выразиться…
— Хватит.
Голос Нины. Тихий, но внятный.
Она пошла на середину зала. Ноги не слушались, но она шла.
— Хватит, Гена.
Мельников осёкся. Этого он не ждал.
— Хочешь рассказать правду? — продолжала Нина. — Расскажи всю.
— Нина, не стоит…
— Расскажи, как подделывал доносы на собственную жену. Как платил критику Серову за разгромы. Как подбрасывал мне запрещённые книги перед обысками. Давай, Гена. Я разрешаю.
Зал замер. Тишина — та самая, которую Нина когда-то любила.
— Это клевета, — процедил Мельников.
— Правда? А Серов живой. И письма твои хранит. Я проверяла. На всякий случай.
Враньё. Она понятия не имела, где Серов и жив ли вообще. Но Мельников побледнел — значит, письма существовали.
— Ты сжёг мою жизнь, — сказала Нина тихо, но её было слышно во всех углах. — Потому что чужой успех не выносил. Но я выжила. Я здесь. А ты — старик, которому нечем гордиться, кроме чужих унижений.
Обернулась к залу.
— Простите за сцену. Непрофессионально вышло.
И пошла к выходу.
Андрей догнал её в коридоре.
— Нина…
— Не сейчас.
— Ты была потрясающей.
Она остановилась. Обернулась.
В глазах стояли слёзы — первые за много лет.
— Я была собой, — сказала она. — Впервые за семнадцать лет.
Андрей обнял её. Крепко, ни на кого не глядя. Где-то за дверью гудел потрясённый зал, кто-то выкрикивал имя Мельникова, хлопали двери.
А здесь, в тёмном коридоре, пахнущем пылью и старым деревом, было тихо.
Регина подала на развод в августе.
Не только из-за Нины. Скандал с Мельниковым замяли, но репутация пострадала. Все знали, что именно она его позвала. Все догадывались — зачем.
В театре её по-прежнему уважали, но иначе. С холодком. С оглядкой.
А Андрей смотрел на неё так, будто видел впервые — и увиденное ему не нравилось.
— Получил своё, — сказала она в день подписания бумаг. — Свою серую мышку. Радуйся.
— Она не серая мышка.
— Конечно. Она великая актриса, растоптанная судьбой. Как романтично.
Регина закурила — прямо в кабинете адвоката.
— Пожалеешь, Андрей. Она — разбитый сосуд. Не склеишь.
— Посмотрим.
Регина пожала плечами.
— Смотри. Буду наблюдать издалека. С попкорном.
Осень семьдесят шестого.
Новый сезон, новые постановки. Главный режиссёр — пожилой, уставший, давно махнувший рукой на интриги — предложил возобновить «Чайку».
Нина. Заречная. Та самая роль.
— Нет, — сказала она.
— Да, — сказал Андрей.
Сидели в её комнате — почти общей уже, хотя формально он ещё числился в старой квартире, той, что делил с Региной до продажи.
— Не могу, — повторила Нина.
— Можешь. Я видел, как ты этот текст читаешь. Ночами, когда думаешь, что я сплю.
Она вздрогнула.
— Подглядываешь?
— Люблю тебя. Почти то же самое.
Нина отвернулась к окну. За стеклом желтели тополя, ветер гнал по тротуару первые листья.
— Мне сорок четыре, — сказала она. — Заречной — двадцать.
— В третьем акте ей за тридцать. Измученная, выжатая, но живая. Это ты, Нина. Твоя роль.
— Я не выйду на сцену.
— Выйдешь.
Он встал за её спиной. Положил руки на плечи.
— Помнишь, что сказала Мельникову? Что выжила. Так докажи. Не ему — себе.
Нина молчала.
— Я буду рядом, — сказал Андрей. — Тригорин. Уговорил главного. Мы вместе.
Она обернулась.
— Ты спятил.
— Давно.
— Если провалюсь…
— Не провалишься.
— Если провалюсь — это меня добьёт.
Андрей взял её лицо в ладони.
— Нина. Послушай. Тебя уже добили. Семнадцать лет назад. И ты выжила. Встала. Пошла дальше. Что тебе ещё терять?
Она смотрела в его глаза — серые, зеленоватые. Никаких сомнений. Только вера.
И страх — вечный её спутник — дрогнул.
— Ладно, — сказала она. — Ладно. Чёрт с тобой.
***
Репетиции начались в октябре.
Сначала читки. Нина сидела за общим столом, среди молодых актёров, которые поглядывали на неё с любопытством и недоверием. Сенсация уже разлетелась по театру: бывшая звезда возвращается.
Голос не слушался. Руки тряслись. Первые три читки были пыткой.
Но Андрей был рядом. И старый Кирилл Петрович, главный, помнивший её ещё молодой, смотрел с тихой надеждой.
— Не торопись, — говорил. — Вспоминай.
И Нина вспоминала.
Первый выход на площадку — тусклый репетиционный свет, лента на полу, обозначающая границы сцены — она замерла на полушаге.
— Не могу.
— Можешь.
— Не могу, я…
Андрей подошёл, взял за руку.
— Закрой глаза. Представь, что никого нет. Только ты и текст.
Нина закрыла глаза.
Темнота. Запах пыли и краски. Скрип половицы.
И где-то — на самом дне памяти — голос. Её собственный, молодой и звонкий.
«Я — чайка… Нет, не то. Я — актриса».
Она открыла глаза и заговорила.
Премьера — в ноябре.
Полный зал — билеты ушли за неделю. Сенсация: «Мельникова возвращается». Кто-то шёл из любопытства, кто-то — посмотреть на провал, кто-то — чтобы потом сказать: я там был.
Нина стояла за кулисами в костюме второго акта — простое белое платье, распущенные волосы — и не чувствовала ног.
— Дыши, — сказал Андрей.
— Не могу.
— Дыши. Вдох. Выдох.
Она дышала. Вдох. Выдох. Вдох.
— Помнишь, что ты мне говорила когда-то? — прошептал он. — Что костюм — вторая кожа. Что он должен помнить, как двигается тело.
— Помню.
— Сейчас ты в своей коже. В настоящей. Иди и вспомни, как двигаться.
Музыка стихла. Свет погас. Занавес пополз вверх.
И Нина вышла на сцену.
Первые реплики — на автопилоте. Голос звучал чужим. Зал темнел за рампой — шестьсот пар глаз, шестьсот дыханий.
Но постепенно — с каждой сценой, с каждым монологом — что-то менялось.
Нина перестала видеть зал. Перестала думать о руках, о голосе, о том, куда ставить ноги. Текст полился сам — знакомый, родной, сто раз говорённый в той, другой жизни.
«Я — чайка… Нет, не то…»
И когда дошла до финала — того самого, где Заречная возвращается к Тригорину, измученная, сломленная, но несломимая — что-то случилось.
Тишина.
Та самая тишина, когда шестьсот человек забывают дышать.
Нина говорила — и плакала. Настоящими слезами, текущими по гриму. Говорила о том, что нужно нести свой крест и верить. Что важна не слава, не блеск — а умение терпеть.
«Я — актриса», — сказала она.
И в эту секунду поняла, что так и есть.
Занавес упал.
Секунда тишины — самая длинная в её жизни.
А потом зал взорвался.
Овация обрушилась волной. «Браво!» Топот. Кто-то встал — потом ещё кто-то — и вот уже все на ногах, и гром не стихает, и кажется, что стены ходят ходуном.
Нина стояла на авансцене, ослеплённая светом, и не верила.
Андрей появился рядом. Взял за руку. Поднял их сплетённые пальцы.
— Видишь? — шепнул. — Я же говорил.
Она не ответила. Не могла.
Просто стояла и плакала — впервые за много лет — от счастья.
Эпилог.
Март 1980 года.
Нина Сергеевна Ларина — она взяла его фамилию год назад, в тихом загсе на Петроградской — стояла у окна и смотрела на просыпающийся город.
Четыре года. Четыре сезона на сцене. Заречная, Раневская, Аркадина, Машенька из «Живого трупа». Рецензии — восторженные. Награды — две.
Но главное было не в этом.
Главное — просыпаться утром без страха. Смотреть в зеркало и не отворачиваться. Выходить на свет — и дышать.
— О чём думаешь? — спросил Андрей, обнимая её сзади.
— О том, что антракт закончился.
— Антракт?
— Семнадцать лет — это был антракт. Долгий перерыв между актами. Теперь — второе действие.
Он поцеловал её в висок.
— Ну и как оно, второе действие?
Нина улыбнулась.
— Посмотрим. Пока нравится.
За окном занимался рассвет. Розовело над Невой, золотился шпиль Петропавловки, мягкие тени ложились на крыши.
Новый день. Новый сезон. Новая жизнь.
И она была готова — наконец — прожить её до конца.
КОНЕЦ
