Вера стояла у окна и смотрела, как во дворе на детсадовской площадке мальчишка лет пяти упрямо карабкается на горку. Снова и снова. Падает, встаёт, лезет. Мать сидит на лавочке, уткнувшись в телефон. «Димке тоже было пять, когда он вот так же лез на эту горку», — подумала Вера и отвернулась.
— Мама, увози это немедленно! — требовала Маргарита, — я не пойму, зачем ты всё это притащила? Этот шкаф, мама, в моей комнате 15 лет стоял! Мы ремонт в квартире зачем делаем? Чтобы всякий хлам собирать?
— Валентина Степановна, вы что, опять этого оборванца приютили? — соседка Зинаида Петровна так и впилась глазами в полуоткрытую дверь квартиры. — Да у вас же внучка дома! Вы хоть понимаете, кого к себе пускаете?
— То есть это я виновата? Я всю жизнь вкалывала на двух работах, чтобы хоть как-то сводить концы с концами, а виновата я? — у Марины уже не было сил сдерживаться. Она не понимала, почему к ней так относятся в собственной семье.
Зимний вечер 1987 года застал Марью Петровну за штопкой носков при свете керосиновой лампы. Ветер завывал в печной трубе, а за окнами метель плясала свой бесконечный танец. Василий Семёнович, её муж, дремал в кресле после тяжёлого дня на лесопилке, когда в дверь постучали.
Анна Григорьевна поступила в приёмный покой в критическом состоянии — отравление алкоголем, обезвоживание, температура под сорок. Ольга Смирнова, дежурившая в ту февральскую ночь, сразу поняла: если не действовать быстро, женщину не спасти. —
