Анна стояла у окна в трусах и майке, когда Лидия Аркадьевна вошла в кухню. Свекровь замерла на пороге, словно врезалась в невидимую стену. Секунду они смотрели друг на друга — невестка спокойно, свекровь с выпученными глазами — а потом началось. — Ты что, с ума сошла?
Татьяна Петровна впервые за четыре года не узнала собственные руки. Они не дрожали. Даже когда она набирала номер сына, даже когда слышала в трубке знакомое до боли дыхание — того, кто тридцать лет засыпал рядом. — Мам, папа хочет с тобой поговорить. Она могла бы сказать «
Юля проснулась от того, что кто-то наступил ей на волосы. В темноте спальни, которая вчера еще была их с Витей уютным гнездышком, теперь едва различались силуэты спальных мешков, разложенных прямо на полу.
— Мама, а почему папа не приехал тушить пожар? — спросил Боря, копаясь палкой в остывшем пепелище. Нина закурила третью сигарету за утро. Привычка, от которой избавилась десять лет назад, вернулась в первую же ночь после пожара. — Он не смог, сынок. — А почему не смог?
В плацкарте было душно. Я сидела у окна, делала вид, что читаю конспекты. Восемнадцать лет, первый курс, еду в Москву одна. Страшновато. — Можно? — спросил кто-то. Парень стоял в проходе с кружкой. Обычный такой. Джинсы, рубашка. На вид — года двадцать четыре. — Что можно?
Андрей Михайлович поймал себя на том, что уже минут пять крутит в пальцах пустую рюмку. Разговоры вокруг стихли до приятного гула — того самого, когда уже всё сказано, но расходиться не хочется. — Михалыч, ты чего завис?
Мировой суд № 47 занимал первый этаж старой пятиэтажки. Бежевые стены, потертый линолеум, запах пыли и дешевого кофе. Я стояла перед дверью с табличкой «Канцелярия», пытаясь успокоить дыхание. — Новенькая?
