Лёша вернулся домой в четвёртом часу. Припарковался во дворе, посидел в машине. Не хотелось выходить.
В голове — Оксана. Глаза, голос, как она улыбалась, когда он сказал про седину. Два часа разговора — и как будто всю жизнь знакомы. Хотя они и правда знакомы. С первого класса. Тридцать лет.
Тридцать лет. А он только сейчас понял, что упустил тогда. В одиннадцатом. На выпускном. Хотел пригласить — не решился. Идиот.
Телефон завибрировал. Ирина.
«Ты где? Полина спрашивает».
Он вздохнул. Вышел из машины.
***
Квартира встретила запахом жареной картошки и звуком телевизора. Полина сидела в гостиной, смотрела мультики. Увидела отца — подскочила, бросилась навстречу.
— Папа!
Он подхватил её, прижал к себе. Маленькая, тёплая, пахнет детским шампунем. Его девочка. Единственное, ради чего всё это имеет смысл.
— Привет, солнце. Как ухо?
— Лучше! Почти не болит! Мама сказала, завтра можно гулять!
— Отлично. Молодец.
— А ты где был? Долго!
— По делам ездил. Взрослые дела.
— Скучные?
— Не очень.
Из кухни вышла Ирина. Фартук, волосы собраны, лицо недовольное. Как обычно.
— Явился.
— Привет.
— Привет. Где был?
— Говорил же — дела.
— Какие дела в субботу?
Лёша поставил Полину на пол.
— Полин, иди мультик досмотри. Мы с мамой поговорим.
— Опять ругаться будете?
— Нет. Просто поговорим.
Полина посмотрела на него, потом на мать. В глазах — что-то взрослое, понимающее. Восемь лет, а уже всё видит. Ушла в гостиную.
Ирина скрестила руки на груди.
— Ну?
— Что — ну?
— Где был, спрашиваю.
— С другом встречался. Кофе пили.
— С каким другом?
— Ты его не знаешь.
Ирина прищурилась. Она всегда чувствовала. Как собака — по запаху.
— Врёшь.
— Ира, хватит.
— Не хватит. Ты мне врёшь. Я вижу.
Лёша устало потёр лицо. Не хотел этого разговора. Не сегодня.
— Ира. Я встретился с одноклассницей. Оксаной Гусевой. Помнишь такую?
— Гусева? — Ирина нахмурилась. — Которая в Москву уехала?
— Да. Она вернулась. У матери инсульт, ухаживает.
— И что?
— Ничего. Поговорили. Кофе выпили. Всё.
Ирина молчала. Смотрела на него — изучающе, холодно.
— Ты на неё запал ещё в школе, — сказала наконец. — Думаешь, я не помню?
Лёша не ответил. Что тут скажешь?
— Молчишь. Значит, правда.
— Ира, это было двадцать лет назад.
— А сейчас? Сейчас что?
— Сейчас — ничего. Просто поговорили.
— Просто поговорили. — Она усмехнулась. — Три часа?
— Два.
— Не важно. Два часа ты сидел с бабой, на которую запал в школе. И хочешь, чтобы я поверила, что «ничего»?
Лёша почувствовал, как внутри закипает. Старое, знакомое. Сколько раз они так ругались? Сто? Двести? Всегда одно и то же — подозрения, обвинения, крики.
— Ира. Ты можешь верить или не верить. Мне уже всё равно.
— Всё равно? — Голос поднялся. — Тебе всё равно?!
— Тише. Полина слышит.
— Да плевать! Пусть слышит! Пусть знает, какой у неё отец!
— Какой?
— Такой! Который врёт! Который шляется непонятно где! Который…
— Который работает по двенадцать часов, чтобы ты могла покупать свои шмотки?! — Лёша повысил голос. Не хотел — вырвалось. — Который ипотеку платит за квартиру твоей бабки?! Который…
— А я не просила! Не просила твоей ипотеки! Ты сам захотел — доказать, что «нормальный мужик»! Вот и доказывай!
Пауза. Они стояли друг напротив друга — она у плиты, он в дверях. Между ними — пропасть. Не метры — годы.
— Пап? — Полина выглянула из гостиной. Глаза мокрые. — Вы ругаетесь?
Лёша закрыл глаза. Сосчитал до пяти.
— Нет, солнце. Просто громко разговариваем. Иди к себе, ладно?
— Я не хочу, чтобы вы ругались.
— Мы не ругаемся.
Полина посмотрела на него. Не поверила. Ушла.
Ирина повернулась к плите. Спина напряжённая, плечи подняты.
— Делай что хочешь, — сказала глухо. — Мне уже без разницы.
Лёша постоял ещё секунду. Потом вышел из кухни.
***
Вечером он сидел на балконе. Курил — хотя бросил три года назад. Достал старую пачку из заначки, которую держал «на крайний случай». Вот и крайний.
Внизу — двор, детская площадка, машины. Обычный вечер. Обычная жизнь. Обычная тюрьма.
Когда это началось? Он пытался вспомнить — и не мог. Они с Ириной женились по любви. Ну, он так думал тогда. Она была красивая, весёлая, он — молодой и глупый. Казалось — вот оно, счастье.
Первые годы — нормально. Ругались, мирились, как все. Потом Полина родилась. И что-то сломалось. Ирина хотела другого — чтобы он рос, делал карьеру, зарабатывал больше. А он — просто жил. Работал, приходил домой, играл с дочкой. Ему хватало. Ей — нет.
«Ты ничего не хочешь», — говорила она. «Тебе на всё плевать». «Посмотри на Генку Самойлова — бизнес открыл, машину новую купил». «А ты? Сидишь на заводе за копейки».
Он пытался объяснить — ему нравится его работа. Стабильность, понятность. Не все должны быть бизнесменами. Она не слышала.
И постепенно — отдалились. Разговоры превратились в претензии. Близость — в обязанность. Любовь — в привычку. А потом привычка превратилась в раздражение. С обеих сторон.
Пять лет. Пять лет он засыпал рядом с женщиной, которую больше не любил. И которая не любила его.
Почему не ушёл? Полина. Только Полина.
Ирина говорила в ссорах: «Разведёмся — будешь видеть её раз в месяц». И он верил. Знал, что она сделает именно так. Из принципа. Из злости. Потому что может.
А он не мог представить жизнь без дочки. Без её смеха, без «папа, почитай», без объятий перед сном. Это было сильнее всего. Сильнее несчастья, сильнее тоски.
И он терпел. День за днём. Год за годом.
***
Телефон завибрировал. Сообщение.
Оксана: «Спасибо за сегодня. Мне было хорошо».
Он улыбнулся. Впервые за вечер.
«Мне тоже. Давно так не было».
«Что — так?»
«Спокойно. Легко. Как будто дышать можно».
Пауза. Три точки — она печатает. Потом:
«Я понимаю. У меня так же».
Он смотрел на экран. Хотел написать что-то ещё. Что она красивая. Что он жалеет о том выпускном. Что если бы тогда решился — всё было бы иначе.
Не написал. Рано. Или поздно. Он сам не знал.
«Спокойной ночи, Оксан».
«Спокойной ночи, Лёш».
Он затушил сигарету. Посмотрел на звёзды — их почти не видно за облаками. Где-то в квартире Ирина смотрела телевизор. Полина спала.
А он стоял на балконе и думал об Оксане. О её глазах. О том, как она сказала: «Я устала быть сильной».
Он тоже устал. Очень.
***
Ночью не спалось. Лёша лежал на диване в гостиной — в спальню не пошёл. Ирина не позвала.
Думал о разном. О работе, о Полине, о матери — она звонила днём, жаловалась на давление. О будущем, которого не видел.
И об Оксане.
Что он делает? Зачем? Она вернулась в город — измученная, уставшая, без работы и денег. Ей сейчас меньше всего нужен женатый мужик со своими проблемами. И ему не нужны проблемы — их и так хватает.
Но когда он смотрел на неё сегодня — что-то внутри отзывалось. Что-то забытое, давнее. Как будто он снова семнадцатилетний пацан, который смотрит на девчонку с пятой парты и не может отвести глаз.
Глупо. По-детски. Неправильно.
И всё равно — хорошо.
Он заснул под утро. Снилась школа — последний звонок. Оксана стояла у окна, солнце в волосах. Он подошёл, взял за руку. Она улыбнулась.
«Наконец-то», — сказала.
Наконец-то.
***
Утром Полина разбудила его — прыгнула на диван, потрясла за плечо.
— Папа! Вставай! Воскресенье! Ты обещал в парк!
Он открыл глаза. Дочка смотрела на него — весёлая, розовощёкая, с растрёпанной косичкой.
— Обещал?
— Да! На прошлой неделе! Сказал — когда ухо пройдёт!
Он вспомнил. Точно, обещал.
— Ладно. Дай умыться.
Полина запрыгала от радости. Убежала на кухню — завтракать.
Лёша встал, потянулся. Спина ныла от дивана. В зеркале — помятое лицо, круги под глазами. Красавец.
На кухне Ирина молча налила ему кофе. Не посмотрела. Он не стал заговаривать.
— Мы с Полиной в парк, — сказал.
— Угу.
— Тебе что-нибудь привезти?
— Нет.
Вот и весь разговор.
***
В парке было хорошо. Солнце, хоть и холодно. Полина носилась по дорожкам, кормила уток, каталась на качелях. Лёша сидел на лавочке, смотрел на неё.
Телефон в кармане.
Хотелось написать Оксане. Просто так — «доброе утро», «как спала», что-нибудь. Но сдержался. Надо думать головой, не сердцем.
Полина подбежала, запыхавшаяся, щёки красные.
— Пап, а можно мороженое?
— Холодно же.
— Ну пап! Пожалуйста!
— Ладно. Одно маленькое.
Купил ей рожок. Она ела, болтая ногами на лавочке. Счастливая. Простая детская радость — мороженое в парке с папой.
— Пап, — сказала вдруг. — А почему вы с мамой ругаетесь?
Он замер.
— Мы не… Мы просто иногда громко разговариваем.
— Вы всегда громко разговариваете. — Полина посмотрела на него серьёзно. — И мама потом плачет. Я слышу.
Плачет. Он не знал.
— Солнце… — Он не знал, что сказать. — Это взрослые дела. Не переживай.
— Вы разведётесь?
Вопрос — как удар. Он смотрел на дочь. Восемь лет. Откуда она знает такие слова?
— Нет, — сказал. — Нет, Полин. Не разведёмся.
— Обещаешь?
Он хотел пообещать. Хотел сказать — да, конечно, никогда. Но врать дочери не мог.
— Я обещаю, что буду любить тебя всегда. Что бы ни случилось. Ты — моё солнце. Самое главное.
Полина смотрела на него. Потом прижалась, уткнулась лицом в куртку.
— Я тебя тоже люблю, пап.
Он обнял её. Крепко, как будто боялся отпустить.
За деревьями садилось солнце. Вечерело.
Телефон в кармане завибрировал.
Он не стал смотреть. Потом.
Сейчас — только она. Его девочка. Его смысл.
Всё остальное — потом.
