— Слава, синяя лампочка перегорела, — я потрясла длинным зеленым проводом гирлянды. — Запасных в коробке больше нет, а без нее половина ветки мигает вразнобой. Сначала красный, потом желтый, а потом просто темная дыра на полметра.
Коробка с елочными игрушками стояла посреди гостиной, напоминая разоренный склад. Стеклянные шары, доставшиеся мне еще от бабушки, соседствовали с современными пластиковыми снежинками, щедро осыпанными блестками. Эти блестки теперь были везде: на ковре, на подлокотнике дивана, на Славиных домашних серых штанах.
Слава сидел на полу, скрестив ноги, и пытался соединить две пластиковые части нашей старой искусственной елки. Металлический стержень никак не хотел входить в паз нижней крестовины. Муж пыхтел и давил на конструкцию всем своим весом.
— Оставь так, — он навалился на ствол правым плечом. Елка заскрипела. — Никто не заметит одну синюю. Повесим этот кусок ближе к стене. Кстати, я маме звонил. Она тридцать первого приедет часам к четырем. Останется до второго января.
Я аккуратно положила гирлянду на край журнального столика. Провод соскользнул по полированной поверхности и упал на ковер.
— К четырем? Тридцать первого?
Слава наконец загнал стержень в трубу. Елка качнулась, издала громкий пластиковый щелчок и замерла, слегка накренившись влево, словно приготовилась падать.
— Ну да. Праздник семейный. Не сидеть же ей одной в пустой двухкомнатной квартире.
Я посмотрела на накренившуюся макушку дерева.
— Праздник семейный, — медленно произнесла я. — А в прошлом году праздник был каким? Экстремальным спортом?
— Нормальный был год. Мама просто устала с дороги.
— Она ехала три остановки на троллейбусе, Слава. От улицы Гагарина до нас. А потом достала из своей объемной дерматиновой сумки пластиковый судок с домашним заливным. Поставила его прямо в центр стола, решительно отодвинув мои тарталетки, и заявила, что моя запеченная индейка выглядит как жертва инквизиции.
— Она пошутила. У нее такое специфическое чувство юмора.
— Судок протек. На новую льняную скатерть, которую мы искали две недели. А потом мы до двух часов ночи слушали историю о том, как её соседка с третьего этажа неправильно квасит капусту и почему из-за этого страдает весь подъезд. Мы же договаривались, Слава. В этот раз будем вдвоем. Закажем большой сет роллов, включим старую комедию. Никакой готовки, никакой грязной посуды в раковине первого января.
Слава отряхнул колени. На его штанах всё еще блестели три прилипшие зеленые иголки. Он смахнул их резким движением ладони.
— Марин, ну это мама. Я не мог ей сказать «не приезжай». Она уже и холодец начала варить, звонила мне утром. И сказала, что купила нам в подарок новый чайный сервиз с позолотой, потому что наши кружки из Икеи её пугают.
— Пугают? Обычные кружки с ручкой.
— Она считает, что из такой посуды пьют только в заводских столовых. Ты же помнишь, в позапрошлом году она отказалась пить из них чай и демонстративно попросила налить кипяток в блюдце. Сказала, что так хотя бы чувствуется дух русской усадьбы.
— В нашей квартире на пятнадцатом этаже, — уточнила я. — Дух усадьбы.
Слава не ответил. Он подошел к столу, поднял с ковра гирлянду и принялся обматывать её вокруг елки, стараясь спрятать бракованный участок с перегоревшей лампочкой куда-то на задний план.
Следующим вечером я оказалась в большом продуктовом супермаркете. До Нового года оставалось три дня. Люди передвигались между высокими металлическими стеллажами с тележками, загруженными так, словно готовились к многомесячной осаде. Женщина справа от меня отчаянно пыталась втиснуть в свою корзину четвертую упаковку крабовых палочек поверх горы мандаринов.
Я стояла возле полок с консервами и смотрела на банку зеленого горошка. Банка стоила двести тридцать рублей. Рядом плотными рядами стояла другая марка, за восемьдесят.
Я взяла дорогую стеклянную банку. Тамара Ильинична признавала только этот горошек. Если в новогоднем оливье попадался другой, более дешевый или жесткий, она аккуратно отодвигала его вилкой на край своей тарелки и долго, со значением смотрела на эту зеленую горошину. Без единого слова. Но в этом взгляде читался весь приговор моему умению вести домашнее хозяйство.
Мимо меня проехал мужчина с гигантским пакетом картошки. Колесико его продуктовой тележки громко и ритмично скрипело на кафельном полу.
Я положила банку в корзину и достала из кармана пуховика свой оранжевый ежедневник. Жесткая обложка, плотные страницы в клетку. На первой странице был составлен идеальный план на тридцать первое декабря: «Проснуться в одиннадцать тридцать. Неспешно позавтракать. Забрать доставку еды. Спать до четырех. Нарядиться в пижамы».
Теперь план трещал по швам.
Впереди в очереди к кассе стоял парень, который бережно прижимал к груди пять коробок конфет с пышными красными бантами и бутылку полусладкого шампанского. Он выглядел как человек, идущий на минное поле с закрытыми глазами. Я смотрела на его напряженную спину и думала о Славе.
Слава уже начал готовиться к визиту. Утром я застала его в ванной — он сидел на корточках и оттирал швы между кафельными плитками.
— Слава, ты собираешься принимать комиссию из санэпидемстанции? — спросила я тогда, наблюдая, как он яростно трет затирку.
— Мама обращает внимание на детали, — ответил он, не отрываясь от процесса. — В прошлом месяце она сказала, что у нас налет на смесителе.
— Это были капли воды.
— Для нее это налет. И еще, Марин, давай ты тридцать первого наденешь то бордовое платье с глухим воротником.
— Бордовое платье? Оно же теплое, как свитер водолаза. Я в нем у плиты сварюсь за пять минут.
— Зато мама говорит, что оно делает тебя серьезной замужней женщиной. А то в твоих домашних футболках с котами ты выглядишь, как школьница. Она это не воспринимает всерьез.
Кассирша, женщина с усталыми глазами и бейджиком «Галина», пробивала товары со скоростью пулемета. Пакеты шуршали, сканер монотонно пикал, черная резиновая лента дергалась и ползла вперед. Галина спрашивала у каждого: «Пакет нужен? Карта магазина есть?». И каждый раз тяжело вздыхала, когда очередной покупатель начинал судорожно рыться в карманах в поисках смартфона со скидочным штрих-кодом.
Я положила свои скромные покупки на ленту: банку горошка, пачку салфеток с оленями и упаковку широкой фольги для запекания. Фольгу я взяла на всякий случай, если Слава все-таки настоит на мясе. Свекровь бумажные салфетки не признавала, считая их признаком глубокого финансового упадка семьи, но я надеялась, что олени её немного смягчат.
— Пакет нужен? — спросила Галина.
— Нет, спасибо, — я сложила банку в холщовую сумку.
Выйдя на улицу, я плотнее застегнула пуховик. Морозный воздух обжигал щеки. Снег громко скрипел под зимними ботинками. Город был охвачен предпраздничной лихорадкой, а я возвращалась домой с ощущением надвигающегося стихийного бедствия.
Дома Слава продолжал суетиться. Он перевесил гирлянду на окне, добившись строгой математической симметрии от карниза до подоконника.
— Я тут подумал, — сказал муж, балансируя на кухонной табуретке. — Мама не ест роллы. Ей нужна нормальная еда. Горячая. Давай ты сделаешь оливье, запечешь мясо, ну и картошку там. Пюре. Она любит, когда картошка с укропом и настоящим сливочным маслом.
Я остановилась в дверях кухни, не снимая пуховика.
— Слава. Мы договаривались ничего не готовить. Я работаю до тридцатого числа включительно.
— Ну это же для мамы. Не могу я мать сырой рыбой с холодным рисом кормить в праздник. Она скажет, что мы её голодом морим из экономии.
Я прислонилась плечом к дверному косяку. Слава медленно спускался с табуретки, старательно избегая моего взгляда. В его осторожных движениях была та суетливая поспешность, с которой люди пытаются замять неудобный разговор.
Прямой конфликт сейчас привел бы только к одному результату: я стала бы плохой невесткой, которая ненавидит бедную пожилую женщину. Слава встал бы в глухую оборону, защищая родную кровь. Праздник прошел бы в ледяном молчании под звон дулевского сервиза и комментарии Тамары Ильиничны о том, что молодежь разучилась радоваться простым вещам.
Мне нужно было другое решение.
Я посмотрела на табуретку, на Славу, который сосредоточенно поправлял край шторы, на банку дорогого горошка в моей сумке. И тут мне в голову пришла идея. Простая, понятная и прозрачная, как тот самый зеленый горошек в стекле.
Утром тридцатого декабря, когда Слава уехал на работу, я налила себе стакан воды из фильтра, положила на кухонный стол оранжевый ежедневник и набрала номер свекрови.
Гудки шли долго. Тамара Ильинична никогда не брала трубку сразу. Она давала звонящему время осознать важность момента и подготовиться к беседе.
— Слушаю, — наконец раздался её ровный, размеренный голос. В фоновом режиме невнятно бубнил телевизор — кажется, какая-то утренняя медицинская передача про пользу шиповника.
— Тамара Ильинична, доброе утро! — мой голос звучал так бодро и радостно, что я сама от себя не ожидала такой прыти. — Это Марина.
— Я узнала, Марина, — сухо ответила свекровь. — Что-то случилось? Слава заболел?
— Нет-нет, все просто прекрасно! Слава сказал, что вы приедете к нам на Новый год. Я так обрадовалась! Прямо камень с души упал. Вы меня так выручите!
На том конце провода повисла секундная пауза. Безудержная радость в мой стандартный сценарий отношений со свекровью обычно не входила.
— Да, я решила вас навестить, — осторожно произнесла Тамара Ильинична, явно ожидая подвоха. — Привезу холодец. И сервиз вам купила. Хороший, классический.
— Холодец — это чудесно! Но я звоню вот по какому делу. Вы мне очень нужны. Просто как воздух. Вы же знаете, как Слава любит ваши домашние блюда. А он вчера заявил, что хочет настоящий, традиционный стол. Как в его раннем детстве.
— Ну, Слава всегда любил вкусно поесть, — в голосе свекрови прорезались покровительственные нотки. — Я ему всегда готовила на праздник три горячих. И салаты сама резала, кубик к кубику.
— Вот именно! — я звонко перелистнула страницу ежедневника, хотя там был написан только список покупок. — Я одна категорически не справлюсь. У меня же руки не так поставлены, как у вас. Вы не могли бы приехать не к четырем вечера, а пораньше? Часам к восьми утра тридцать первого?
Телевизор на фоне внезапно стих. Видимо, Тамара Ильинична нащупала пульт и нажала красную кнопку.
— К восьми утра? Зачем так рано?
— Будем лепить пельмени! — радостно сообщила я. — Слава вспомнил, что вы раньше на зиму лепили по двести штук за раз. Я уже купила три килограмма муки высшего сорта, фарш мы накрутим вместе. Мясорубка у нас ручная, советская, чугунная, как вы любите. Помните, вы говорили, что в ней душа остается? Электрическую Слава спрятал. Говорит, от нее мясо структуру теряет. Будем крутить ручку по очереди! Сначала вы полчаса, потом я.
Свекровь молчала. Я слышала только её ровное, тяжелое дыхание в трубку.
— Пельмени. — В трубке послышался медленный вдох. — В праздник.
— Двести штук, — ласково подтвердила я. — Но если вы считаете, что нужно триста, сделаем триста! Фарша хватит, я много свинины взяла, жирненькой. А как закончим с пельменями, примемся за медовик. Я коржи ни разу в жизни не раскатывала, всё рвутся на скалке. Буду смотреть на вас и учиться мастерству. Слава так ждет ваш медовик! Я ему твердо обещала, что мы вместе испечем. Там же всего восемь коржей, да?
— Десять, — машинально ответила Тамара Ильинична.
— Отлично! Десять коржей. Значит, пельмени лепим до обеда, потом ставим торт. А пока коржи будут в духовке, вы мне покажете, как правильно мыть хрустальные бокалы. У меня они все в мутных разводах. Вы же умеете этим специальным раствором с уксусом и скомканой газетой натирать, чтобы блестело.
— Марина, — голос свекрови окончательно потерял свою железобетонную уверенность. — Тридцать первое декабря. Люди отдыхают. Готовятся к застолью. Прическу делают.
— Так это же семейные хлопоты! Совместный труд сближает! — не сдавалась я. — Слава сказал, что вы обожаете предновогоднюю суету. И главное! Чуть не забыла. Мы шторы сняли в гостиной. Слава говорит: «Мама в прошлом году заметила на них пыль, давай постираем». Они сейчас мокрые лежат в тазу. Нам с вами нужно будет их вдвоем на потолочный карниз натягивать. Я со стремянки буду цеплять, а вы снизу подавать тяжелую ткань. Там пластиковые крючки тугие, одной никак не справиться. Заодно карниз от пыли протрем.
Стремянка и мокрые шторы сделали свое дело. Тамара Ильинична, чей праздник последние десять лет состоял из торжественного приезда к накрытому столу и раздачи комментариев с удобного мягкого кресла, явно не планировала проводить последний день года в мыльной пене, мучной пыли и под потолком с мокрой тканью в руках.
— Знаешь, Марина, — медленно начала свекровь. В её голосе появилось легкое, деликатное покашливание. — Я тут подумала… У меня же давление последние два дня шалит. Погода меняется резко.
Я закусила нижнюю губу, чтобы не рассмеяться в голос.
— Ой, как жаль! — я сделала тон максимально расстроенным и испуганным. — А мы вам уже и тонометр новый приготовили. Будем мерить давление каждый час. Прямо между лепкой пельменей и мытьем хрусталя. И таблетки лежат наготове!
— Нет, деточка, давление — это не шутки, — покашливание стало более выразительным и глубоким. — Я, наверное, не смогу приехать к восьми утра. Да и вечером… знаешь, может, вам стоит побыть вдвоем. Молодые всё-таки. Вам романтика нужна, а не мои холодцы.
— Но как же пельмени? Как же десять коржей медовика? Слава так расстроится!
— Купите в магазине, — отрезала хранительница традиций. — Сейчас хорошие пельмени продают, в картонных пачках. А я, пожалуй, к сестре своей, Зинаиде пойду. Она меня давно звала. Посидим, голубой огонек посмотрим. Спокойно. Без стремянок и муки.
— Вы уверены, Тамара Ильинична? Я прямо места себе не нахожу от расстройства.
— Уверена. Передай Славе, что я позвоню первого числа, поздравлю. И сервиз… сервиз потом как-нибудь заберете. С наступающим вас.
В трубке раздались частые короткие гудки.
Вечером Слава вернулся с работы с вытянутым лицом. Он молча разулся, аккуратно поставил зимние ботинки и прошел на кухню.
Я стояла у стола и резала свежие огурцы. Рядом лежала открытая стеклянная банка с тем самым дорогим зеленым горошком.
— Мама звонила, — сказал Слава, присаживаясь на табуретку. — Представляешь, она не приедет.
— Да ты что? — я отложила нож на разделочную доску и удивленно посмотрела на мужа. — А что случилось?
— Говорит, давление поднялось. И тетя Зина её к себе позвала. Решила там остаться, чтобы нам не мешать.
Слава тяжело вздохнул. В его вздохе было немного вины хорошего сына, но под этой виной явственно читалось огромное, почти неприличное облегчение.
— Как жаль, — тихо произнесла я. — А я уже горошек купила. Специальный, как она любит.
— Ну ничего, сами съедим, — Слава потянулся и взял с доски кружочек огурца. — Слушай, а может ну его, это мясо? Давай просто роллы закажем, как хотели?
— Давай, — согласилась я.
Слава довольно кивнул и ушел в комнату переодеваться в свои домашние серые штаны.
