— Паспорт проверь, — Илья затянул ремень на плотных рабочих штанах, глядя поверх моей головы на выцветший плакат по технике безопасности. — В ЗАГСе с пятницы новые порядки, копии теперь заворачивают.
Галина, моя напарница по штамповочному цеху, громко хрустнула сушкой. Мы сидели в тесной подсобке, заставленной ящиками с бракованными деталями. До конца обеденного перерыва оставалось десять минут.
— Ой, Нина, — протянула Галина, сметая крошки с засаленной клеенки в широкую ладонь. — Смотри, как он паспорт проверяет. Будто в командировку на Северный полюс собирается, а не жениться. Ты бы подумала еще. Вон у него на лице бегущей строкой написано, что он сейчас лучше бы вагоны разгружал, чем марш Мендельсона слушал.
Илья посмотрел на Галину ровным, ничего не выражающим взглядом. Взял с подоконника кепку, свернул в трубку наряд-допуск и вышел в коридор.
Галина была права. Илья не хотел жениться. Он хотел Зою из планового отдела. Зоя носила узкие юбки, пахла импортным лаком для волос и звонко смеялась над шутками главного инженера. Илья ходил за ней два года, чинил ее матери забор, доставал дефицитные запчасти для ее брата. А в прошлую среду Зоя вышла замуж за снабженца из областного управления и уехала в закрытый городок. Илья пил два дня, на третий пришел в наш цех, встал возле моего станка и сказал: «Пошли заявление подавать. Ты девка надежная».
Я была надежная. Я умела варить борщ из топора, кроить шторы из остатков ткани и любить за двоих. Мне казалось, что этого хватит. Я хотела настоящую семью — чтобы в доме было шумно, чтобы по воскресеньям пахло выпечкой, а в прихожей стояли рядами детские сандалии. Илья был подходящим фундаментом. Молчаливый, рукастый, непьющий. Остальное, думала я, достроим по ходу дела.
Свадьбу сыграли в заводской столовой. На стенах висели бумажные голуби, приколотые канцелярскими кнопками к пластиковым панелям. Илья сидел во главе стола прямой, как аршин, и методично жевал жесткую отбивную. Родственники кричали «горько», мы вставали, Илья сухо касался губами моей щеки, и мы садились обратно. Галина, выпив три рюмки наливки, поймала меня в коридоре возле умывальников.
— Нинка, ты только не реви потом, — шепнула она, поправляя мне фату, которая съехала набекрень. — Мужик, который любит другую, в доме как сквозняк. Вроде и окна закрыты, а все равно холодно.
Сквозняк поселился в нашей двухкомнатной квартире на улице Строителей сразу после переезда. Илья привез свои вещи в двух брезентовых сумках. Аккуратно расставил обувь на пластиковом поддоне в коридоре. Повесил куртку на отдельный крючок. Он жил со мной как очень вежливый, невероятно полезный в быту квартирант.
Когда потек кран на кухне, он молча достал разводной ключ и поменял прокладку. Когда я затемпературила, он сходил в аптеку, положил на тумбочку таблетки и закрыл дверь в спальню, чтобы не мешать мне спать. В его действиях была безупречная, механическая забота, в которой напрочь отсутствовало присутствие человека.
Через год родился Сашка. Илья забрал нас из роддома на служебном УАЗике. Он нес конверт с сыном осторожно, на вытянутых руках, словно это был ящик со взрывчаткой. Дома он собрал детскую кроватку, выровнял ее по строительному уровню, чтобы не качалась, и ушел в гараж.
Еще через три года появилась Вика. Квартира обросла вещами. Везде валялись кубики, сохли на батареях ползунки, на плите постоянно что-то булькало и парило. Я крутилась как белка в колесе. Я строила свою семью — ту самую, из детских грез. Илья в этой семье выполнял функцию несущей стены. Он просто был. Приносил зарплату, клал деньги в жестяную банку из-под леденцов на кухонном шкафчике, ел свой ужин и садился перед телевизором.
А потом завод начал задерживать выплаты. Илья пришел вечером, снял рабочие ботинки, аккуратно поставил их на поддон.
— Завтра увольняюсь, — сказал он, проходя на кухню. — Мужики зовут на Север, на вахту. Дороги строить. Деньги там другие. Сашке скоро в школу, Вике зимнее покупать надо. Я на полгода поеду.
Он собирался основательно. Купил новый брезентовый рюкзак, уложил туда толстые шерстяные носки, термобелье, тяжелый свитер крупной вязки. Я смотрела, как он затягивает шнурки на рюкзаке, и понимала, что он не от безденежья едет. Он бежит. От пеленок, от запаха пригоревшей каши, от моего слишком громкого, слишком требовательного желания сделать нас счастливыми.
Первые полгода он звонил раз в две недели с переговорного пункта. Голос звучал далеко, с металлическим треском. Спрашивал про здоровье детей, говорил, что деньги перевел на сберкнижку, и вешал трубку. Потом приехал на месяц. Привез детям китайские игрушки, мне — пуховый платок. Починил покосившийся шкаф в прихожей и уехал обратно.
Так мы прожили пять лет. Вахта стала его настоящей жизнью, а наша квартира — местом для перевалочного отдыха. Я привыкла. Я научилась сама вызывать сантехника, клеить обои, проверять у Сашки дневник и лечить Вике ангину. Моя семья функционировала отлично. Просто в ней была открыта вакансия мужа.
В ноябре Илья приехал вне графика. Без рюкзака, только с небольшой спортивной сумкой. Сашка с Викой были в школе и садике. Я лепила пельмени на кухне. Руки были в муке по самые локти.
Илья сел на табуретку. Он не стал снимать куртку, только расстегнул молнию до середины груди. Взял со стола кусочек сырого теста и начал медленно катать его между пальцами, превращая в плотный серый шарик.
— Зоя в город вернулась, — сказал он ровным голосом, глядя на этот шарик. — С мужем развелась. Квартиру снимает на Южной.
Я положила готовый пельмень на присыпанную мукой доску. Взяла следующий кружок теста.
— Я доработаю зимний сезон, — Илья положил шарик на стол и придавил его большим пальцем. — Деньги за контракт получу. Квартиру вам оставлю, выпишусь. Машину заберу. И уеду к ней. Жить надо с теми, кого… ну, ты сама понимаешь.
Он поднял глаза и посмотрел на меня. Впервые за долгое время в его взгляде было что-то живое. Вина, смешанная с отчаянной надеждой, что я сейчас закричу, начну бить посуду, и ему станет легче уйти под этот шум.
Я защипнула края теста. Прошлась пальцами еще раз, чтобы при варке не развалилось.
— Транзитные номера на машине просрочены, — сказала я, сбрасывая муку с ладоней в раковину. — Поставь на учет до весны. Штраф выпишут, а платить я не собираюсь. И куртку сними, в доме натоплено.
Илья моргнул. Медленно встал, стянул куртку и повесил ее на спинку стула. Он ожидал бури, а получил инструкцию по эксплуатации автомобиля. Через три дня он уехал обратно на Север, дорабатывать свой последний контракт.
В феврале в дверь позвонили. На пороге стоял мастер их строительного участка в объемной светоотражающей куртке. В руках он держал желтую пластиковую папку-планшет. Ледовая переправа, груженый самосвал, трещина. Илья не успел открыть дверь кабины.
Хоронили его в мерзлую, звенящую землю. Возле кладбищенской ограды, отдельно от всех, стояла Зоя. На ней была черная шляпа с небольшими полями и длинное темное пальто. Она плакала красиво, надрывно, прижимая к лицу белый кружевной платок. Я стояла у свежей земли в своем старом сером пуховике. Я смотрела на ценник, который кто-то забыл оторвать от пластикового основания искусственного венка от завкома, и в уме считала, сколько порций кутьи нужно поставить на столы в столовой. Сашка крепко держал меня за левую руку, Вика жалась к правому бедру. Плакать мне было некогда.
Жизнь после Ильи не остановилась. Она просто потекла по другому, более прямому руслу. Я перестала оглядываться на закрытую дверь спальни. Я работала в две смены. Мы купили дачу — старенький участок в шести километрах от города, с покосившимся забором и заросшим малинником.
Сашка рос упрямым, деловым парнем. В четырнадцать лет он сам перебрал карбюратор у соседских «Жигулей», в шестнадцать поступил в техникум. Вика вытянулась, стала красавицей, отучилась на бухгалтера и привела в дом худенького, очкастого студента Рому.
Моя квартира гудела. В ней постоянно хлопали двери, кипел чайник, кто-то спорил из-за телевизора, кто-то смеялся на балконе. Я варила супы пятилитровыми кастрюлями. Я руководила парадом. Когда у Вики родились близнецы, я ушла на пенсию и окончательно переселилась на дачу, переоборудовав ее под круглогодичный штаб нашей семьи.
Сашка с зятем обшили дом сайдингом, поставили новую баню. Единственное, до чего у них никак не доходили руки — это старое деревянное крыльцо, которое Илья наспех сколотил в один из своих коротких приездов. Крыльцо безбожно кренилось на правый бок. Каждую весну земля оттаивала, и правый нижний угол уходил в грунт еще на пару сантиметров.
Мне исполнилось шестьдесят два года. Был конец апреля. Я стояла возле теплицы и пыталась плоскогубцами стянуть лопнувший резиновый шланг для полива. Плоскогубцы соскальзывали, резина пружинила, вода хлестала на мои резиновые сапоги.
— Хомутом надо, — раздался спокойный голос из-за забора из рабицы.
Я подняла голову. На соседнем участке, который пустовал последние пять лет, стоял высокий седой мужчина в потертой штормовке. Он подошел к сетке.
— Матвей, — представился он. — Купил вот этот бурьян у наследников. У вас шланг на три четверти дюйма. Проволокой не стянете, давление порвет.
Матвей перешагнул через низкую калитку, достал из глубокого кармана металлический хомут и маленькую отвертку. Через минуту шланг был надежно закреплен.
Матвей оказался бывшим геодезистом. Вдовец, дети давно осели в Москве. Он приехал в наш поселок за тишиной. Тишины он не получил. Моя семья оккупировала пространство с интенсивностью стихийного бедствия. По выходным на участок заезжали три машины. Сашка жарил мясо, Вика раскладывала салаты, близнецы носились по грядкам, сбивая недозрелые яблоки.
Матвей не прятался. Он приходил к нам со своим инструментом. Поправил Вике бампер на машине, научил Сашку правильно точить цепь для пилы. Он встроился в наш хаос тихо и незаметно, как деталь, которой всегда не хватало в сложном механизме.
Мы часто сидели с ним по вечерам на моем кривом крыльце. Я выносила банку маринованного чеснока, он приносил свежий хлеб.
— У тебя доски на ступеньках гнить начали, — сказал он однажды, постучав каблуком ботинка по нижней ступени. — Тут уклон неправильный. Вода скапливается. Надо переделывать. Снимать все до основания и заливать бетонные тумбы.
Через неделю Матвей пришел с ломом и мотком строительной лески. Мы работали вдвоем. Точнее, работал он, а я подавала гвозди и держала уровень. К середине лета у дома появилось новое, широкое, абсолютно ровное крыльцо с крепкими перилами.
В августе мы праздновали день рождения Сашки. Столы вынесли прямо на улицу. День выдался жарким, осы кружили над блюдом с нарезанными арбузами. Сашка, раздобревший, солидный отец семейства, громко спорил с зятем Ромой о преимуществах металлочерепицы. Невестка гоняла близнецов от мангала. Вика сидела на новом крыльце и перелистывала старый, толстый фотоальбом в бархатной обложке — показывала своей младшей дочери, какой бабушка была в молодости.
Матвей сидел рядом со мной на лавочке. Он чистил перочинным ножом свежее яблоко.
Вика подошла к нам, держа альбом раскрытым на середине.
— Мам, смотри, — она ткнула пальцем в черно-белую карточку с фигурными краями. — Это же папа перед самым отъездом на Север. Какой он тут… странный. Смотрит куда-то в сторону.
Я взяла альбом. На фотографии Илья сидел на стуле посреди нашей старой гостиной. Он действительно смотрел мимо объектива, куда-то в окно. Лицо у него было напряженное, чужое. А на заднем плане, не в фокусе, стояла я. Я держала на руках маленького Сашку, подпирала плечом дверной косяк и смотрела прямо в камеру с выражением абсолютной, железобетонной решимости.
Матвей отрезал дольку яблока, отправил в рот. Скосил глаза на фотографию. В поселке секретов не бывает, историю про Илью и Зою ему наверняка уже успели рассказать разговорчивые соседки.
— Красивый был мужик, — сказал Матвей уважительно, вытирая лезвие ножа о штанину. — Жаль, мало пожил. Тебя, наверное, на руках носил. Пылинки сдувал.
Я посмотрела на черно-белого Илью, который даже на застывшем снимке пытался сбежать из моего дома.
Потом я подняла глаза. По двору с криком пробежали близнецы. Сашка захохотал, хлопая зятя по плечу. Из открытого окна кухни тянуло запахом жареных баклажанов и укропа. Двор гудел, жил, дышал полной грудью. Это была моя семья. Большая, шумная, непотопляемая. Я строила ее по кирпичику, выгрызала у судьбы зубами.
— Ага, — сказала я, аккуратно забирая у Вики альбом и закрывая его. — Прямо надорвался.
Я положила бархатную книгу на край стола.
— Матвей, иди скажи Сашке, чтоб мангал от забора отодвинул на полметра. А то он нам всю сортовую малину дымом спалит. Мы с тобой ее не для того по весне подвязывали.
Матвей неспешно сложил нож, убрал его в карман и пошел к мангалу. Он шел по ровной земле, ступал твердо, и я знала, что малина будет в безопасности.
