— Ты, Полинка, конечно, молодец. Героиня просто. Но давай смотреть правде в глаза: ты же не настоящая мать. Ты же не рожала, мук этих не терпела. Так, взяла готовенького. Игрушка это всё, сублимация. А генетика — вещь страшная, ещё вылезет твоя «доброта» боком.
— Ты вообще понимаешь, что твоя мать завтра перепишет квартиру на этого проходимца? — Алина швырнула на кухонный стол смятый черновик документа. — Я это случайно у неё на тумбочке увидела! — Ой, Алин, ну не начинай, а?
— Марина, я всё… кажется, это конец, — простонал Олег, трагически закидывая руку на лоб. — Завещание писать не буду, там и оставлять-то особо нечего. Только воды дай попить напоследок… — Олег, у тебя тридцать семь и два!
Елена с силой потерла поясницу, которая давно и настойчиво ныла. Гудели ноги от усталости — шутка ли, с самого раннего утра на ногах, присесть было некогда. В старом родительском доме, пахнущем сухой древесиной, пылью и почему-то отсыревшей штукатуркой, работы оказался непочатый край.
За окном типовой городской многоэтажки тихо кружился крупный, пушистый снег, укрывая суету улиц мягким белым покрывалом. В квартире на пятом этаже царил умиротворяющий полумрак, разгоняемый лишь теплым светом старого торшера с потертым желтым абажуром.
— Опять пересушила, — голос Вадима прозвучал сухо и хлестко, как удар линейкой по столу. Он отодвинул тарелку с яичницей, даже не притронувшись к поджаристым краям. — Каждое утро одно и то же. Неужели за пять лет брака так сложно запомнить, что я люблю глазунью с жидким желтком?
— Я не собираюсь рожать в сорок лет, когда ты наконец-то купишь себе кресло начальника и очередную дорогую иномарку! — Алина со стуком швырнула на мраморную столешницу глянцевый журнал со статьей о планировании беременности.
