Валентина Сергеевна считала плитки на кухонном полу. Тридцать шесть целых, четыре треснувших. Сорок лет назад они с Виктором клали этот кафель сами — молодые, счастливые, с мозолями на руках и цементом в волосах.
— Мам, ты точно справишься с Димкой? — Вика в третий раз перепроверяла содержимое сумки, хотя давно уже собрала всё необходимое. — Каша в холодильнике, подгузники в комоде, если что… — Господи, Викуля, да сколько можно!
Телефон взорвался звонком в половине второго ночи. Артём вздрогнул, нащупал трубку на тумбочке, стараясь не разбудить Лену. На экране мелькало имя сестры. — Тёма, это я… — голос Оли дрожал. — Мы с мамой на площадке застряли. Дверь заклинило. — И?
Лена проснулась от того, что муж громко хлопнул входной дверью. По звуку шагов — тяжёлых, с расстановкой — она поняла: опять поругался с матерью. Сейчас начнётся. — Вставай, — Павел дёрнул одеяло. — Хватит валяться.
Борис проснулся от того, что кто-то плакал. Не в избе — снаружи, где-то совсем близко. Плач был тонкий, жалобный, и от него сердце сжималось так, будто кто-то тянул за невидимые нитки. — Чёрт, — выругался он, нашаривая ногами валенки. — Опять эти туристы со своими…
Мать звонила каждое утро ровно в семь, словно будильник, от которого невозможно избавиться. Алексей знал: если не ответить, через полчаса она будет стоять под дверью с ключами от квартиры, которые сделала себе ещё когда Дарья была жива. — Лёша, ты поел?
— Мам, я нашёл! — Владислав ворвался на кухню, размахивая телефоном. — Тридцать два года, квартира в центре, без детей! Людмила Семёновна отложила вязание и поправила очки: — Покажи-ка… Хм, симпатичная. А точно своя квартира?